Глава 63. Мы обречены

Я ничего не отвечаю.

Опускаю ложку в остатки борща и не свожу взгляда с Захара. Неужели я, правда, могла его потерять?

Вот так глупо и самонадеянно?

Неужели клумбы с цветами заменили бы мне мужа, с которым я была счастлива годами?

Почему я не вспомнила о том, что Захар для меня был любимым и что с любимыми надо быть честной?

Стеснялась?

Но не постеснялась делать больно, и я ведь понимала, что Захару неприятно встречать мои гримасы отвращения и слышать усталые вздохи.

— Я не знаю, как мы будем теперь, Захар, — тихо говорю я. — Все это больно, неправильно и очень неприлично, но правдиво.

Вот сейчас между нами очень много правды и честности.

Мы не отворачиваемся друг от друга, не отвергаем и видим друг в друге мужчину и женщину, которых тянет.

Тянет сильно и фатально.

— Мне не забыть Ангелины, — вздыхаю я, — не забыть того, как ты целовал ее в висок и называл солнышком. Ты и меня солнышком называл.

— Я знаю, — отвечает он. — И тогда я специально сказал это слово.

— Ты мне сделал больно.

— Ну, по тебе нельзя было этого определить, — усмехается, — это меня задело, если что. Тебе было будто фиолетово.

— Я хотела тебя в тот момент убить, — тихо отвечаю я и раздуваю ноздри, — и сейчас… когда вспомнила… — у меня даже сбивается дыхание под вспышкой гнева, — готова прибить.

— Мне нравится, что ты ревнуешь, — мягко улыбается, — нравится, что ты готова меня убить из-за другой женщины. Нравится, что ты не желаешь мной делиться. Нравится…

— А то, что мне больно?

— Это не нравится, — взгляда не отводит, — но мне этого не исправить и не стереть тебе память.

И это несправедливо, ведь я бы не отказалась потерять некоторые воспоминания, чтобы вновь наслаждаться мужем без оглядки на ревность, злость и боль, но увы.

Теперь моя любовь к нему такая. Отчаянная и окрашена в обиду, сожаление, злость и горечь, и оттого она стала глубже и надрывнее.

— Но я могу пообещать, что в будущем я не допущу другой женщины, других солнышков, — его голос уверенный и угрожающий, — теперь я-то знаю, как быть с тобой. И… называть тебе солнышком я не буду, Валюш. Придумаю другое, — протягивает руку и накрывает мою ладонь своей, — это было отчаяние.

Я поджимаю губы:

— Ты не понимаешь, как мне тяжело, Захар. Я… виновата во многом, но я… с чужим мужчиной не была, а ты строил отношения с другой, — надо быть честной и не скрывать того, что у меня на душе, — я люблю тебя, я хочу тебя, я скучаю, и я… да, я хочу быть вновь с тобой, как муж и жена, но я буду все помнить. И ты тоже.

— А разойдемся, то забудем? — спрашивает Захар.

Он прав. Если мы согласимся разойтись, то этого ничего не решит и никак не залечит наши раны.

Мы не разлюбим. Мы можем лишь замаскировать наши чувства под другие эмоции: злость, агрессию, гордость и обиду, но от любви нам не излечиться.

Мы будем искать встречи под предлогом ссоры и будем засыпать друг у друга в объятиях, а после вновь со скандалом разбегаться.

— Как я могу верить в то, что всего этого не повторится? — шепчу я.

Захар встает. Обходит стол.

Не успеваю пикнуть, а он меня решительно поднимает со стула и через секунду я сижу уже на его коленях.

Сердце разгоняется, когда он зарывается носом в мои волосы и делает глубокий вдох. Задерживает в себе мой запах на несколько секунд, и шумно выдыхает в шею, вызывая во мне легкую дрожь.

— Я тебе обещаю, — шепчет. — Даю слово. Я теперь знаю, что не можешь меня разлюбить, Валя. Знаю, и буду теперь бороться. Доказывать. Если ты меня любишь, то я не отпущу тебя.

— Люблю, — закрываю глаза.

— Если бы не любила, то я оставил тебя, — целует в шею. — Это для меня самое главное. Твоя любовь, и если она вернулась… если она вновь есть у меня, то я больше не позволю ей исчезнуть. Тебе больше меня не обмануть, Валюш.

— Все будет очень сложно…

— Я люблю тебя, — он разворачивает к себе мое лицо за подбородок и вглядывается в глаза, — люблю. Без тебя я — это не я.

Обхватываю его лицо ладонями и прижимаюсь лбом к его лбу и закрываю глаза.

— Прости меня, — шепчет он. — Я знаю, ты будешь помнить. И я буду. Я не прошу забыть и притвориться, что я тебя не обижал. Это было глупо. Я обижал тебя, и я признаюсь, что специально делал больно. Что мстил, но я… ошибался. Ты любила меня и любишь.

Крепко обнимает меня, прижимает к себе, как маленькую девочку:

— Ты права. Я чудовище, но мне нужна ты. Выгонишь сейчас, то я вернусь. И буду возвращаться. С чудовищным упрямством.

— А я ждать.

— Да.

— Поэтому и буду возвращаться, — поглаживает меня по плечу. — раз за разом, а потом ты устанешь меня выгонять, и останусь. Старый, седой, злой и с клюкой. Все равно добьюсь своего.

— А я позволю тебе этого добиться, — слабо улыбаюсь. — Мы обречены.

— Определенно.