Глава 21

Белые флуоресцентные лампочки раздражают сетчатку глаза. У меня вот-вот случится приступ эпилепсии. Почему в больницах всегда так ослепляюще светло?

Моргаю. Фокусирую взгляд на пальцах руки, которую вытянула перед собой. Я одна в палате. Лежу на койке с дикой головной болью. Ребра ноют. Последнее, что помню, как раскрылась подушка безопасности.

Шумно выдыхаю, развожу пальцы в стороны, а потом собираю их вместе. Делаю так пару-тройку раз.

Я пришла в себя минут двадцать назад. Когда открыла глаза, на секунды показалось, что попала на тот свет. Именно из-за этого яркого света сознание было немного мутным.

После визита медсестры стало понятно, что я еще жива, как и Ермаков, к счастью.

Кажется, мы сегодня прошли точку невозврата. Он совершил надо мной моральное насилие, когда выкинул телефон, после чего я чуть его не убила. Чуть нас не убила.

Не знаю, что было в голове тогда, но ярость пересилила разум. Воздух был таким горячим и тяжелым, что я не могла дышать. Задыхалась. Смотрела на его суровое, непоколебимое лицо и сходила с ума от безысходности.

Когда злость достигла предела, схватилась за руль. Казалось, что я умру просто, если не покину эту машину. Неосмотрительно, ужасно, безответственно. Именно так я характеризую свой поступок. К счастью, кроме нас никто не пострадал. Вовремя загорелся красный, и машины уже сбавляли скорость.

Другие участники движения отделались царапинами и легкими вмятинами на автомобилях.

Нас же подвел столб, в который мы влетели, когда Демид, спасибо ему за это, быстро сориентировался и просто смахнул нас с дороги.

Сжимаю пальцами виски.

Как же сильно болит голова. У меня синяк во всю грудную клетку и диагональный кровоподтек от ремня безопасности. Я отделалась легко. Главное — целая и невредимая, в общем-то. Ужа завтра я смогу отсюда уйти.

Состояние Демида не такое радужное. У него сотрясение, потому что подушка сработала с опозданием, и он приложился о руль. Сломана рука, сложный перелом лодыжки, потому что в столб влетела именно его сторона машины…

Паршиво осознавать, что виновница всего этого кошмара я.

Если бы можно было отмотать время вспять, я бы вообще не села к нему в машину. Ни за что.

Он выбросил мой телефон, я имела право злиться, но не имела права так безответственно поступать. Хвататься за руль… Но в тот момент я вообще ничего не соображала. Так сильно злилась, умирала там эмоционально. Он словно дал мне пощечину. Плюнул в лицо своим поступком…

Это какой-то нескончаемый кошмар. Уже больше года я живу в аду и не знаю, когда вообще смогу выбраться из этого котла.

Мы не можем вместе и не можем порознь. Это самое ужасное, что может случиться в отношениях когда-то любящих друг друга людей. Самое!

Уснуть со всеми этими мыслями не могу до глубокой ночи. В какой-то момент глаза сами собой просто закрываются, и меня утаскивает в мир Морфея.

Утро встречает ярким солнцем. Медсестра ставит мне укол обезболивающего, доктор подготавливает документы, я оплачиваю суточный стационар, лекарства и могу быть свободна.

Но совесть не позволяет уйти, конечно, поэтому спрашиваю, могу ли навестить Демида, и, как только получаю согласие, иду в его палату.

Ермаков еще спит.

Тихонечко прикрываю за собой дверь и сажусь в кресло рядом с больничной кроватью.

Рассматриваю бывшего мужа. Он бледный и грустный. Даже во сне. Я чувствую его эмоции, подключаюсь и напитываюсь ими до слез.

Как же нам дальше быть? Что со всем этим делать?

Чувство вины душит. Он здесь по моей вине, был бы проклят этот телефон!

В какой-то момент протягиваю руку и касаюсь щеки Демида кончиками пальцев. Он выкрутил машину так, что основной удар пришелся на него. Иначе я бы лежала сейчас с перебинтованной головой…

Аккуратно, едва прикасаясь к его коже, поглаживаю шершавую щеку и отдергиваю руку сразу, как только Ермаков открывает глаза.

— Прости, — бормочу и отвожу взгляд.

— Ты в порядке? — Дёма рассматривает меня. Чувствую это.

— Да. Пара ушибов. Извини, я… Я не знаю, что на меня нашло…

— Все нормально.

— Мне очень жаль, — вздыхаю. — С полицией проблемы…

— Будет суд, штраф и выплата моральных компенсаций. Никто не пострадал, к счастью, кроме нас. Я уже нанял юриста.

— Прости, — поджимаю губы. Стыдно и страшно. Все могло бы быть гораздо хуже. Могли пострадать люди. Другие живые люди, что случайно оказались рядом…

— Все живы, и это главное.

Часто киваю, а в палату заходит медсестра. Начинаю суетиться, чтобы поскорее уйти, но Демид просит остаться еще, хотя бы минут на десять. Соглашаюсь и отхожу к окну. Ему дают таблетки, ставят капельницу и говорят о перевязке.

Я присутствую в палате еще минут тридцать и еду в отель. Двигаться неприятно. Слишком ноет в груди. Когда принимаю душ, рассматриваю в зеркало синяки, а потом долго плачу под теплыми струйками воды.

Занятие из курса обучения, ради которого сюда и приехала, пропускаю. Обезболивающее перестает действовать, и я начинаю чувствовать просто адскую палитру боли. Заглушать таблетками ее не спешу. Словно мазохистка, хочу прочувствовать весь это кошмар наживую.

Следующие сутки лежу в номере на кровати. Телефона у меня попрежнему нет, и, если честно, сейчас без него даже легче. Правда, вечером курьер доставляет мне коробочку с новеньким смартфоном. То, что это от Ермакова, и гадать не нужно.

Сразу звоню маме, рассказываю, что потеряла телефон и временно буду на этом номере. По памяти набираю номер Ермакова.

Разговариваем минут десять. Только по существу, а утром, по дороге на занятие, я узнаю, что Дёмина травма ноги может навсегда выключить его из спорта.

То, что чувствую в этот момент, невозможно описать. Просто проваливаюсь в черную дыру. Это из-за меня все…

Занятие, естественно, пропускаю. Ловлю такси и еду в клинику. Застаю Ермакова в инвалидном кресле, и, когда вижу его в нем, перед глазами встает темнота. Холодная и страшная. Меня ведет, я сползаю по стеночке к полу, пока не чувствую чьи-то руки. Меня ловит незнакомый мужчина. Чуть позже, когда прихожу в себя, узнаю, что это помощник Демида на время, пока он в таком положении.

— У тебя…

Смотрю на кресло и не могу дальше и слова произнести. Все мысли в кучу и сформулировать, их в слова невозможно.

Я ведь ему жизнь сломала. Если это отразится на его карьере, то точно сломала…

Боже, когда я успела стать таким монстром-то?

— Это вместо костылей, — поясняет Демид, — все нормально со мной.

Говорит он сухо, скорее всего, и сам не рад, что я застала его в таком положении. Уверена, что злится.

— Да? — шумно выдыхаю и благодарю всех богов, что мои опасения не оправдались. Я его когда увидела сегодня, решила, что он не ходит. Совсем. Навсегда.

Демид кивает, а мужчина, что меня поймал, выходит из палаты.

— Тебя выписывают? — тереблю свои ногти.

— Да.

— Это хорошо, — улыбаюсь, но в глаза Дёме не смотрю. Стыдно.

— Саш, я, если честно, не настроен на общение сегодня.

— Да-да, я понимаю. Просто… Узнала, что у тебя с ногой, и… Приехала, — договариваю тише.

— Переживала? — Ермаков впивается в меня взглядом.

Киваю, поджимая губы.

— Испугалась. Говорят, что ты можешь… Что твоя карьера…

— Время покажет, — Дем морщится и тянется к тумбочке за телефоном.

— Я не хотела. Не думала, прости. Если бы я не трогала этот руль…

Боже! Меня наизнанку выворачивает от стыда. Совесть мучает невероятно. Ну почему все так?! За что?!

— Мы оба хороши.

Демид едва заметно улыбается и кому-то звонит. Бегло говорит на английском, пока я пожираю себя изнутри, а когда завершает разговор, спрашивает уже у меня:

— Ты сейчас занята?

— Нет, — мотаю головой как болванчик.

— Завтракала уже?

— Не успела…

— Тогда, может быть, — Демид смотрит на дверь, — сделаем это вместе?

— Да, конечно, — отвечаю торопливо и поднимаюсь на ноги.

Не знаю, хочу ли я вообще есть сейчас, но отказать точно не смогу. Не в такой ужасной ситуации.

— А ты… — цепляю глазами коляску и отвожу взгляд.

— Меня это не смущает. Если тебя тоже нет…

— Конечно нет.

Улыбаюсь, а Демид зовет того мужчину обратно. Именно он помогает Ермакову покинуть больницу и сесть в машину.

В кафе, где готовят потрясающие круассаны, Ермаков заходит уже на костылях. Мы размещаемся подальше от людских глаз и листаем меню, иногда переглядываясь. Чувствую себя смущенно.

Кажется, все изменилось. Прошлое начало смазываться.

Это все чувство вины?

Не знаю пока, нужно анализировать. В конце концов, после произошедшего будет верхом неприличия отказаться позавтракать с Демидом. Я никогда не была сукой и не буду ей и теперь.

— Не хочу, чтобы это выглядело как жалость с твоей стороны, — Демид ловит мой взгляд. — Ты мне ничем не обязана. Прости, что вот так воспользовался положением сейчас, с этим завтраком, просто… Сложно. Вся эта ситуация, в которой ты могла погибнуть, нога моя, карьера, все навалилось, и я просто не вывожу. Когда ты рядом, мне легче.

— Я всегда готова тебя поддержать. Мы не чужие люди. К тому же моя вина в этом тоже есть.

— Прости за телефон. Это ревность и тупость. Я решил, что у тебя кто-то есть. И это вполне может быть правдой, ты свободный человек…

— Ты ревновал?

Это становится открытием. Он выкинул мой телефон из-за ревности? Раньше Демид никогда так не реагировал. Не показывал, что ему неприятно, если мужчины оказывают мне знаки внимания. Я их игнорировала, конечно. Он мне доверял, и конфликтов на этой почве не случалось.

А теперь вот как…

Хотя сейчас-то мы не вместе. Я свободный человек. Тут он прав.

— У меня никого нет.

Понятия не имею, зачем это говорю. Просто не хочется врать. Точно не сейчас.

Демид улыбается уголками губ.

Делаю глоточек кофе и копирую его эмоции. Мы завтракаем минут тридцать. В основном молчим. Просто переглядываемся. Но на душе как-то теплеет. Возможно, все это успокаивает совесть. Не знаю…

— Как ты сама?

— В порядке. Пара синяков.

— Когда увидел тебя без сознания, испугался. Подумал сразу о худшем.

— Но худшее случилось с тобой, — сглатываю и делаю короткий вдох, чтобы не расплакаться.

— Я живучий. Да и заживает на мне все как на собаке, — Дем смеется.

Поддержать его веселье не получается. Я стараюсь, улыбаюсь, но совесть скребется в глубине души, продолжая вдалбливать мне, что это я во всем виновата.

— Мне правда очень жаль.

— Саш, давай сменим тему.

— Да-да. Конечно.

— Лучше расскажи, почему ты решила стать кондитером?

— Долгими зимними вечерами, когда хотелось напиться чая со сладостями, а дома их не оказывалось, я делала дурацкие быстрые кексы в микроволновке. Потом решила что-нибудь испечь, наткнулась на рецепт торта, закосячила, но понравилось. Я месяц почти жила у духовки. Пекла, пекла и получала от этого такой кайф… Ни один урок в школе я не вела на таком подъеме, как замешивала тесто, — смеюсь. — Весной решила попробовать сделать тортик на заказ. Ну и, в общем-то, меня окончательно затянуло.

— Класс. Я рад, что ты рада. У меня с футболом было примерно так же.

Оба смеемся. Демид рассказывает истории из детства, когда они с отцом играли на поле во дворе, а я слушаю и ловлю себя на мысли, что так хорошо и спокойно мне уже давно не было.

В отель возвращаюсь на пике эмоций. Голова кругом. Мои синяки еще болят, а грудная клетка ноет. Душа при этом источает трепет. Делаю компресс, смотрю онлайн-запись урока с курса, а перед сном пересматриваю наши с Ермаковым свадебные фотографии, что хранятся в моем облаке…