Глава 22

— Мне кажется, я сто лет тебя не видела, — Ленка раскрывает объятия, и мы крепко обнимаемся.

Я вернулась в Москву еще в прошлом месяце, но пересечься мы смогли лишь сегодня.

Вообще, я улетала на две недели, а прилетела через три. Последнюю провела в Швейцарии, в клинике, где лечится Демид. Было так паршиво, что все это из-за меня, что я решила отложить возвращение на родину и полетела к нему.

Только там мое чувство совести заглохло. Я поняла, что все делаю правильно. Мы много разговаривали, шутили, смеялись. Прошлого коснулись только в день моего отлета. Спокойно поговорили. Впервые без агрессии, претензий и моих слез.

Демид в сотый раз извинялся. Я кивала. А потом он рассказал, что чувствовал, когда осознал, что там, в том номере, в его «бреду», с ним была не я. Он думал, что у него жар, что ему снится тот секс. Со мной. Он даже под той дрянью, что его опоили, думал, что был со мной в своих видениях.

Это было так больно. За себя и за него. Слушать и понимать, насколько жестоки люди.

Ася совершила преступление в угоду своему больному желанию быть с Дёмой.

В самолете я по кругу анализировала наш разговор и пришла к выводу, что мы изначально все делали неправильно. Оба вляпались в ситуацию, из которой заведомо не было безболезненного выхода.

Сейчас мы в постоянном контакте. Звонки, сообщения почти двадцать четыре на семь. Меня словно откатило в дни нашего знакомства, когда эмоций было примерно столько же. Целая буря.

Широко улыбаюсь и чмокаю Лену в щеку.

— Какая ты красивая, — оцениваю ее платье, макияж, прическу. — У тебя после наших посиделок свидание?

— Я замуж выхожу, Саш. Сегодня родителям рассказывали ездили.

— Серьезно?

— Ага, — Лена смущается, немного отводит взгляд.

— И кто он?

— Помнишь моего бесячего клиента?

— Это он? — подаюсь немного вперед. — Ничего себе. Поздравляю!

— Спасибо. Это, кстати, тебе. — Лена лезет в свою сумочку и вытаскивает оттуда приглашение. Протягивает его мне. — Мы будем очень рады тебя видеть.

— Спасибо. Я приду, конечно же, приду. Очень за тебя рада.

Лена смазывает слезинку с щеки.

— Сашка… Ох, как у тебя дела?

— У меня, — нервно скребу ногтями по краю стола.

Мы сидим на Ленкиной кухне, где-то в гостиной шумит телевизор, а за окном непроглядная ночь.

— У меня все хорошо.

Рассказывать, что я вроде как решилась вернуться к бывшему мужу, страшно. Знаю, что многие меня осудят. Но я очень боюсь, что Лена тоже будет этим человеком.

— С-а-а-а-ш, ты чего притихла?

Мы с Демидом уже больше месяца в непрерывном общении. И вроде как у нас все наладилось. Ну насколько это вообще возможно. Послезавтра он возвращается в Москву. Восстанавливаться ему еще долго, но, несмотря на это, в России он задерживаться не собирается, буквально четыре дня, все-таки его клуб теперь не здесь. Меня зовет с собой. Я все еще думаю, стоит ли, и, если честно, очень хочу посоветоваться на этот счет хоть с кем-то, но до скрежета зубов боюсь показаться всепрощающей идиоткой. Меня столько осуждали за весь прошлый год, что этот негатив въелся на подкорку…

— Лен, я, кажется, с Демидом помирилась.

Ленка замирает. Вот прям на самом деле. Ее рука зависает в воздухе, потому что во время моего признания подруга тянулась за телефоном, лежащим на столе.

Мы мгновенно погружаемся в тишину. Я нервничаю. Краснею. Чувствую дрожь по всему телу. И боюсь. Снова.

— Скажи хоть что-то, — бормочу почти умоляюще.

— Кхм, это… Неожиданно, Саш.

— Я знаю, просто он прилетел за мной следом в Париж.

— Преследовал снова?

— Все немного не так.

— А как?

— Мы попали в аварию.

— Это я знаю, читала. У него травма лодыжки, и его не будет в этом сезоне. Но при чем тут ты?

— Он из-за меня попал в эту аварию. Я схватилась за руль в порыве злости, и потом его нога… Мы много говорили. Были вместе. Я летала в Швейцарию.

— Боже, Саша, он же на чувство вины давит. Ты не понимаешь?

— Не давит, Лен. Он вообще эту тему не затрагивает.

— Зато знает, что ты себя считаешь виноватой, и принимает это. Твои визиты, твою улыбку. Ты же все это делаешь только из-за страха. Той самой вины в этой гадкой аварии.

— Лен, — сглатываю, — давай мы не будем…

— Не будем что? Ты уверена, что простила или хотя бы сможешь простить? А может, рассчитываешь всю жизнь с этим чувством вины к нему существовать? Тогда да, тогда все обнулится. Все плохое, что он сделал. Его ложь, его мамаша долбанутая, травля эта. Ты сутками рыдала, а он развелся с тобой в самый жуткий момент. Принял этого ребенка, чтоб его… Он принял их правила игры. Мамаши своей и этой Аси вместе с журналисткой. По итогу он сделал все, что они от него хотели. Тебя послал, ребенка усыновил, а ты теперь решила быть с ним.

— Все не так, — всхлипываю. — Демид сожалеет, но его опоили.

— Он год тебе врал.

— Только потому, что боялся моей реакции. Он боялся, что все получится так, как в конце концов вышло. Я его не поняла, отдалилась. Но он неосознанно оказался с ней в постели. Она его опоила. Ты это понимаешь?

— А ты понимаешь, что его словами говоришь сейчас, Саш?

— Я решила, — произношу твердо. — Я не могу так больше. Год, Лен. Я год страдала! Он год у меня в голове, и я ничего не могу с этим сделать.

— Время лечит. Значит, после «лихорадки Ермаков» тебе просто нужно больше времени, Сань.

— Я знаю, что никто меня не поймет, только осудят.

— Я не «никто»! Я твоя подруга, и мне больно на тебя смотреть. Ты же почти справилась, начала свое дело, была веселая, я видела, что ты хочешь жить счастливо. Что еще немного, и Демид навсегда сотрется из твоего сердца. Да, будут воспоминания, плохие и хорошие, но это максимум.

— Лен, что бы ты сделала, если бы тебя опоили, а потом ты оказалась бы беременной? У тебя муж, семья, ты ничего не помнишь о том вечере, но оказываешься беременна, думаешь, что от мужа, рожаешь, вы делаете тест ДНК по каким-то причинам, и муж тебя посылает. Ты его предала, выходит. Он так думает и шлет тебя на фиг.

— Ты переворачиваешь сейчас, Саш… У вас все не так. Демид знал целый год о том, что другая женщина родила от него ребенка. Знал и молчал.

— Но он же не нарочно с ней в постель лег.

— Я поняла, — Лена шумно выдыхает, — он промыл тебе мозги.

— Да никто ничего мне не промывал. Я много думала и…

— Год ты думала иначе, а как только провела рядом с Ермаковым этот месяц, твои мысли свернули в другую сторону. С чего бы вдруг? Ответ очевиден. Такими темпами ты скоро с радостью будешь его сына нянчить.

Вздрагиваю, а Лена продолжает:

— А что? Хороший вариант. Или ты как себе вашу жизнь представляешь? Этот мальчик есть, он не исчезнет. Ты до истерики себя в грудь била, что не можешь это принять. Что сейчас изменилось?

— Мы найдем выход. Демид может общаться с ним иногда…

— Иногда? Раз в месяц минимум, но, скорее всего, больше. Ермакову тоже на чувстве вины играют, они — ему, он — тебе. Ребенок его. И пока мальчику восемнадцать не исполнится, Демид будет его опекать, хочешь ты этого или нет. Готова смириться? Готова не грызть ногти, пока он с ним видится?

Опускаю взгляд и поднимаюсь на ноги. Не хочу продолжать разговор в таком ключе.

— Я поеду, наверное, Лен.

— Обиделась? Я ведь тебе твои же слова говорю, Саш.

— А я из них выросла Лен. — Снимаю с плечиков ветровку. Обуваюсь. — Пока.

В такси сажусь в раздрае. Лена моя единственная и самая близкая подруга. Я была уверена, что она-то точно поймет. Но я ошиблась.

У себя дома не могу отделаться от ощущения, что я потеряла еще одного близкого для себя человека, но звонит Демид и просто дает мне глоток свежего воздуха. Отвечаю незамедлительно.

— Привет, ты как, Саш? Я в пять прилетаю.

— Утра?

— Да. Выписку уже подготовили.

— Хорошо. Буду тебя ждать.

— Соскучился.

— И я.

— Люблю тебя, Саш.

Демид произносит эти слова так искренне и тепло, что меня снова бросает в слезы. Закрываю глаза, часто киваю. Нужно успокоиться.

— И я. Я тебя тоже.

«Люблю» не произношу. Не могу. Пока не выходит. Это тоже мучает. Я запуталась. Мне страшно и больно. Я хочу быть счастливой, у меня все еще есть чувства к Демиду. Их много. Целая палитра.

— Ты подумала насчет того, чтобы полететь со мной?

— Думала. С Леной сегодня разговаривала. Она меня поругала.

— Ее можно понять.

Слышу, что Дем улыбается.

— Она за тебя волнуется.

— Знаю, но все равно обидно.

— Мы справимся, Сашка. Со всем справимся.

— Спасибо, — шепчу. — Может быть, мне приехать в аэропорт? Не думаю, что усну сегодня. Встречу тебя.

— Не надо. Отдыхай.

— Мне несложно, Дём.

Ермаков молчит пару секунд. А я нервно расчесываю ногтями кожу на руке. В последнее время это вошло в привычку, когда не могу контролировать свое эмоциональное состояние, раздираю в кровь руки.

— Саш, из аэропорта я обещал заехать к матери. Егора сегодня забирают в Питер, и я пообещал, не могу изменить планы. Извини, что это говорю, но хочу быть честным. Мы договаривались о честности.

Облизываю сухие губы, снова чешу руку, набираю в легкие побольше воздуха. Меня трясет. Ужасно трясет. Я на грани истерики. Но в трубку стараюсь это не транслировать.

— Ладно, — произношу бодро. — Хорошо.

— Я приеду к тебе сразу, как освобожусь. Не думай, пожалуйста, что ты не важна для меня. Это не так.

— Хорошо. Я тогда пойду спать.

Отключаюсь первой. Долго реву прямо на кухне, лежа на холодной плитке. Все кости ломит. Это не физическая боль. Я морально умираю. Пытаюсь понять, пытаюсь смириться, но не выходит.

Неужели я ошиблась?

До кровати доползаю около трех ночи, а в шесть меня будит звонок в дверь. Открываю с больной головой, затылок ноет адски.

— Демид?

Ермаков стоит на костылях, на моей лестничной клетке. Его самолет приземлился в пять, он бы чисто физически не успел смотаться к сыну и приехать ко мне.

— Ты же должен был быть не здесь…

— Должен. Но меня тянуло к тебе.

Всхлипываю. Демид переступает порог, подхватывает меня в свои объятия. Я плачу у него на груди, пока его руки крепко-крепко меня сжимают.