Глава 9

— Вернуться к Демиду. — Облизываю губы с придыханием, так, словно мне безумно жаль, что она ушла от Дёмки. — Он очень страдает. Мы с ним разговаривали вчера, — мямлю, но по факту закладываю в голову этой дурочке еще больше сомнений. — Он весь на нервах. Злится. Любит вас очень.

Любит — разлюбит. В конце концов, когда-то он любил меня. А первая любовь не забывается.

Сашенька должна знать, что я с ее мужем общаюсь. В реальности, конечно, не так часто, как бы мне этого хотелось, но такие подробности ее уже не касаются.

— Вы, кажется, не в себе, — Полянская растерянно осматривается. Выглядит плохо.

Вся такая замученная, с синяками под глазами. Так ей и надо. Чем хуже она выглядит, тем больше у меня шансов. Хотя журналисты могут решить по ее внешнему виду, что она страдает, а она должна в их глазах выглядеть меркантильной дрянью. Ей от Ермакова нужны только деньги. Все четыре года были нужны. Лишь такие мысли должны держать в своих головах окружающие. Только такие!

Намеренно поправляю браслет на руке. Сашка сразу хватается глазами за этот жест. Ермаков мне его не дарил, конечно, он вообще старается держаться подальше. Не понимает, мой хороший, что это расстояние временно. В конце концов, у нас ребенок. Он не сможет всегда быть вне нашей с ним жизни. Главное — все делать постепенно и не давить.

На Сашку эта побрякушка, как и планировалось, производит впечатление. Оригинал. Чистое золото. Мировой бренд. Космический ценник. Все это в совокупности сбивает в ее глазах еще пару баллов Дёмке. Ведь в ее голове подарить мне такое мог только ее муж. Как и подвеску, естественно.

— Я просто не хочу быть яблоком раздора. Мне самой от этой ситуации мерзко. Все ужасно вышло. Прости. Я давно и искренне хочу извиниться. Мне стыдно, но мой сын не виноват, он всего лишь ребенок. Да, понимаю, для тебя он раздражающий фактор, но люди вокруг тоже словно с цепи сорвались. Такие ужасы пишут о моем мальчике. Про вас же тоже пишут. Хоть вы и ни при чем. Это больно. Вы, как никто, должны понимать…

Полянская рассматривает меня во все глаза. Так и нужно. Я говорю то, что она хочет слышать от общества, а не от меня. Она для себя жертва и для них хочет такой же казаться. Слабачка. Но мне это лишь на руку. Пока она сейчас крутится в ловушке диссонанса, бедняжка, у меня есть огромная фора.

— Мы почти в одинаковом положении, — добавляю чуть тише. Глаза опускаю в пол. Типа стыдно сравнивать. Ей же хуже от всего. Типа. — А Демид, он постоянно о вас говорит. Даже когда к сыну на день рождения приезжал, рассказывал, что вы ребенка планировали через пару лет. О том, как сильно любит вас... У него глаза горят, когда он о вас вспоминает. Разве это не любовь?

Сашка опускает взгляд. Давай, моя хорошая, сопоставляй. Накручивай себя еще сильнее. Демид у нас бывает, а тебе врет. Тебе говорит, что мы не видимся совсем. Мне это только на руку. Любая твоя истерика, любой неверный ход засчитываются мне в плюс.

— Демид знает, что вы здесь? — интересуется, сжимая ключи в кулак. Хочет сбежать, но я, пока не скажу все, что планировала, не уйду и ей сбежать не позволю.

— Нет, конечно. Он будет в ярости. Думает, что мы с вами соперницы какие-то. Глупость ужасная. Какие соперницы? Это все дурацкая ошибка. Я ведь не хочу рушить вашу семью, никогда не хотела. Просто у сына проблемы со здоровьем, были нужны деньги. Банально. Меркантильно, знаю. Но у меня выбора не было. Если бы эта журналистка не начала копать под Дёму, мы бы с сыном остались в тени. Я бы нашла мужчину, Демид, если бы захотел, общался бы с ребенком. Все счастливы. Понимаете, я сама ту ночь не помню. Нам точно что-то подмешали в ресторане. Я, когда утром очнулась в гостинице, испугалась и сбежала. А когда узнала, что беременна… Я все рассказывала уже сто раз, — пускаю слезу и имитирую дрожь, — простите. Все ужасно.

Мне нужно расплакаться сильнее. Так, чтобы не было похоже на фальшь. До боли впиваюсь ногтями в запястье и начинаю представлять, как родители попадают в аварию. Похороны, гробы, слезы сами градом льются.

Женушка Ермакова обнимает себя руками. Переступает с ноги на ногу. Вся такая белая и пушистая. Забитая скромница. Ермакову всегда такие нравились. Хорошие. А я оказалась дрянью.

Мы ведь с ним расстались, потому что он узнал, что я участвовала в травле одной дуры. Молодость. Глупость. Но рвать отношения из-за такой мелочи, боже, на такое только Ермаков способен.

Его мама меня тогда успокаивала. Хорошая женщина. Сильная. Мудрая. Я с ней быстро общий язык нашла. А вот Сашка нет. Ангелине Дмитриевне такие не нравятся.

— Слушайте, я не знаю, зачем вы все это мне рассказываете, не понимаю, что это может исправить между мной и Демидом. Не нужно больше сюда приходить. Эти встречи ни мне, ни вам не нужны. Поверьте.

Полянская обхватывает пальцами дверную ручку. Сейчас уйдет.

Подаюсь к ней, хватаюсь за тонкое запястье с татуировкой. У нее их дата свадьбы на коже? Серьезно? Боже, какая дурь!

— Саша, простите, ладно? Я ничего плохого не хотела. Я просто, просто тоже переживаю. Мне мерзко оттого, что все так выходит. И на Дёмку больно смотреть. Простите…

— Уберите руку, — морща лоб, отцепляет от себя мои пальцы, — и не устраивайте здесь сцен. Я не нуждаюсь в помощи. А уж в ваших спектаклях — тем более. Если вам так хочется показать ваш талант, поступите в театральный.

Дверь хлопает. Стискиваю зубы, делаю несколько шагов назад, фотографирую адрес дома и быстро покидаю двор.

Пока иду по тротуару, звонит Ангелина Дмитриевна.

— Здравствуйте, моя хорошая, как там Егор?

— Хорошо все. — Мать Дёмки параллельно сюсюкается с Егоркой. — Ты скоро?

— Уже беру такси. У Сашки была.

— Ты с ума сошла? — будущая свекровь впадает в панику. Они с Ермаковым поцапались после ее комментариев в прессе так, что он на ее звонки не отвечает, а когда она к нему домой заявилась, даже не открыл дверь. — Если Дёма узнает?

— И будет очень хорошо, если узнает, — улыбаюсь, замечая на другой стороне улицы свое такси. — Я мирить их ходила.

— Чего?

— Так нужно. Я не должна быть врагом. Ни ей, ни Дёмке. Разве вы не понимаете? Вспомните, куда благими намерениями дорога вымощена? Вот туда я вашу невестку и отправлю.

— Всегда знала, что ты девочка умная. Мы с внуком тебя ждем.

— Уже лечу, Ангелиночка Дмитриевна. Уже лечу.

***

Перед дверью в квартиру снимаю с себя все украшения и прячу в сумку.

— Все рассказывай!

Это первое, что слышу, когда сталкиваюсь в прихожей с мамой Дёмы. Ангелина держит Егорку на руках. Мой малыш насасывает соску.

— Сейчас, — зацеловываю сладкие щечки. Такой он милый. Мой малыш.

Свекровь закатывает глаза в нетерпении, а потом еще и добавляет:

— Я Дёмку в таком возрасте уже отучила от соски.

Ох уж эти ее нотации, треснуть с размаха хочется, ей-богу.

Ему два с половиной, а не десять! Именно так хочу ей ответить. В реальности только печально улыбаюсь и сгорбленной походкой направляюсь в кухню.

— Вы правы, — вздыхаю. — Но я совсем одна с ним. Сами знаете, как мои родители отреагировали на ребенка.

Ангелина Дмитриевна поджимает губы. Смягчается.

— Бедная моя девочка, я бы своими руками твоей матери оплеух надавала. Как так с ребенком вообще можно?

— Они просто старой закалки, а ребенок вне брака… Плюс мой бывший все это так выставил еще. Сил нет. Хочется сесть и рыдать. Днями и ночами, — всхлипываю и наливаю в стакан воды. Дрожащими руками, приходится постараться, чтобы естественно выглядело, прикладываюсь к стеклу губами.

Мама Демида качает головой. Снова меня жалеет.

Пришлось сочинить небольшую сказку. Мол, мои родители против Егорки, да и Дёмку в штыки. Мол, он меня с сыном на произвол судьбы кинул.

— Воспитывать одной, еще и сына… Думаю, вы меня, как никто, понимаете.

Ангелина вытирает слезы. Она своего мужа похоронила десять лет назад. Дёме восемнадцать было, он эту смерть очень сложно пережил.

— Ой, все, хватит, не могу, у самой глаза на мокром месте. Когда мужа не стало, я не знала, что с Дёмой делать. Он же неуправляемым сделался. С тобой порвал в довесок.

— Вы извините меня, что не так. Я стараюсь, правда стараюсь. А Сашка ваша так на меня смотрела сегодня, как на пустое место. Хоть и понимаю, что вся эта игра в дружбу для вида нужна, но как так можно? Я разве не человек? Она же будто грязь какую-то под ногами увидела…

— Даже в голову не бери. Она та еще лицемерка. Никогда не понимала, что Дёма в ней нашел. Шкура она и есть шкура. Не удивлюсь, что все эти сплетни про эскорт, правда.

— Какие сплетни? — цепляюсь за информацию мгновенно.

— Да слухи просто. Они когда поженились, сплетни какие-то были, я тогда значения ни предала. И так сердце болело за сына. Он же мать родную на эту курву белобрысую променял. А как мы жили? Год все вместе. Я ей и так и этак, а она нос воротила. Я, конечно, палку перегибаю иногда, но как лучше хочу. Я жизнь прожила. Знаю. А она сикуха малолетняя и все огрызается.

— Не понимаю вообще, как можно с вами не найти общий язык? Вы же просто человечище.

Ангелина улыбается сквозь выступившие слезы, ставит Егора на пол, а потом обнимает меня.

Прикрываю глаза, чуть крепче сжимая ее в ответ.

— Я уверена, что все хорошо будет, — бормочу сквозь улыбку. — Дёмка умный. Я его знаете как люблю? Больше жизни, честно. Так больно было, когда он ушел. Спорт выбрал. Но так даже лучше. Он вон каких успехов добился. Молодец. А я его по глупости юной тормозила. Дурочка.

— Не наговаривай на себя. — Будущая свекровь снова берет внука на руки. — Давай чай попьем.

— Я налью. Вы знаете, кстати, что Дёма ей квартиру снял?

— А неудивительно. Ей бы лишь денег с него побольше вытянуть.

— Знаете… — поворачиваюсь к Ангелине, сжимаю в руках чашку. — Не знаю, насколько это этично, но она на нервах вся. Переживает. Любую глупость может совершить.

— Давай к делу, не тяни резину. Знаешь, что не люблю!

— Да, так вот я думаю, может быть, слить адрес журналистам? Она и так от всей этой шумихи шарахается…

— Хороший вариант. Заодно и из квартиры выкурим. Меньше на нее Демид потратится. Да, так и сделаем. Я позвоню кому нужно.

Поджимаю губы. Позвонит она, конечно…

Если бы не Анька, эта старая дура до сих пор бы слушала сына своего и хранила секретик о ребенке, как просил ее Дёмка весь прошлый год.

— Конечно, — улыбаюсь, — я в туалет быстренько, — сжимаю телефон и закрываюсь на защелку.

Скидываю Измайловой фотку адреса, где живет Полянская. Та реагирует в своей манере. Присылает в ответ галочку.

Я для нее, видите ли, низший сорт. Она с такими, как я, не общается. Информацию мою хавает, хайпит сейчас не по-детски, а банального спасибо не скажет. Помощник ее молча конверты с баблом таскает мне, и все.

Если бы не Костя, она бы вряд ли вообще со мной общаться стала и выслушала. Он, конечно, здорово помог. Но и я его, между прочим, от смерти спасла. Прямо в квартире наживую штопала после пулевого. Хорошо, что образование у меня медицинское, неоконченное, но сути не меняет.

Где-то через час провожаю Ангелину, сажаю Егора на пол в гору игрушек и заваливаюсь на диван. Голова трещит. Устала жутко сегодня.

По телевизору показывают какой-то сериал, а я листаю новостную ленту. Информация с Сашкиной локацией всплывает часов в десять вечера. Даже фотка есть, как Полянская с пакетом идет из супермаркета на первом этаже к подъезду. Фото якобы скинула в сеть девчонка-подросток, живущая в этом доме. Типа фанатка Ермакова.

Улыбаюсь и закидываю ноги на спинку дивана.

Все идет просто прекрасно.

Нервно выдыхаю и звоню Демиду, перед этим вытягиваю руку и щипаю Егора за плечо, чтобы он заплакал.

Сын взрывается моментально.

Ермакова, который уже мне ответил, я практически не слышу из-за воплей Егора.

— Прости, что побеспокоила. Демид, я не знаю, что делать. Егор плачет, уже полчаса не могу успокоить. С ума сейчас сойду. Врача вызвала, но никто так и не приехал до сих пор, — всхлипываю и снова щипаю сына. — Пожалуйста, помоги.