«Как ты?»

Много лет назад, Слава

— …да вставай же ты!..

По спине прилетает злой, звонкий шлепок маленькой ладошкой. Я морщусь, накатывает с головой чужое отчаяние, до которого мне, сказать по правде, нет абсолютно никакого дела в эту конкретную секунду.

Я морщусь и отворачиваю голову от источника шума, хотя знаю, что заснуть снова не получится. Меня уже вырвали оттуда, где не было больно и страшно. Я снова здесь — там, где больно, и там, где страшно каждое мгновение.

Тупая, головная боль, от которой подташнивает, и мелко дрожит нутро, накрывает оглушительной волной, а потом отступает. Я никогда не видел моря, лишь на фотографиях, но друзья говорили, что так оно и бывает обычно: волна бежит за волной, облизывая светлый песок. Пахнет солью.

Все прямо как сейчас…

Тяжелый вздох за моей спиной. Диван прогибается слабо под маленьким весом, а потом вновь наступает оглушающая тишина. Мое сердце гадко сжимается.

Я вновь поворачиваюсь и вижу Дашку. Она сидит в светлом платьишке, закрыв лицо руками. Ее локотки упираются в колени. Она молчит, но по тому, как подрагивают ее плечики, становится понятно, как горько ей даются эти мгновения.

Мне стыдно.

Я облизываю пересохшие губы и тянусь к ней, но почувствовав это раньше, чем дотронусь, Даша резко вскакивает и отрезает:

— Нет!

Ее глаза пылают. Я замираю под таким убийственным взглядом. Теряюсь и из-за этих ужасных слез, стекающих с ее глаз. Они бегут по щекам, собираются на подбородке в одну огромную каплю и падают на светлую ткань, оставляя уродливые кляксы моего глухого падения.

Я слышу эхо свое, как если бы вдруг стал монеткой, которую скинули в осушенный колодец. Последствия моих поступков отражаются от стен, множатся, разносятся эхом и бьют… по ней.

Мне очень стыдно, малыш…

Она прожигает меня глазами еще несколько мгновений, которые, по сути, стали несколькими вечностями, а потом резко разворачивается на пятках и уходит. Я остаюсь один и озираюсь полуслипшимися веками. В моей комнате стоит удушливый, тяжелый запах алкоголя, а рядом с диваном на табуретке стоит пустая бутылка водки — последняя. Которую я помню.

Блядь.

Я откидываюсь на подушки и долго смотрю в одну точку на потолке. Ощущение собственной ничтожности давит; следом приходит страх. Он заставляет меня нелепо подняться и слезть с постели, потому что я знаю, что она не ушла. Еще. А мне так страшно, что уйдет…

Даша сидит на кухне. Обняв себя руками, она смотрит на улицу, хмурит брови. Мы встречаемся не так давно, и я замираю в дверном проеме, глядя на эту маленькую девочку — почему она все еще здесь?..я бы ушел. Все бы ушли, если мозг, конечно, функционирует нормально.

Бабушка умерла почти месяц назад. Еще сорока дней не было. А я успел провалиться на самое дно, снизу даже не постучит. Для меня ее уход хоть и не был внезапным, но стал серьезным ударом куда-то под дых. Я не знаю, за что держаться. Все будто бы… рассыпается.

— Даш?..

Она не поворачивается, говорит тихо, но твердо.

— Ты хотя бы помнишь, какой сегодня день?..

Замираю. Если честно, я сомневаюсь в том, какой сейчас год. Не то что день.

Молчание продолжает заряжать воздух на небольшой кухоньке. Ее губ касается кривая ухмылка. Даша опускает глаза на свои пальцы и кивает пару раз.

— Конечно же, ты не помнишь…

— Даш, я…

Она вскидывает глаза, и я снова осекаюсь. Слова не могу вымолвить, так сильно меня обдает ее горечью и разочарованием.

Даша влюблена в меня по уши. Я тоже влюблен в нее, и если бы не обстоятельства… все могло бы быть иначе. Она бы улыбалась, я бы жизнь на это положил, а сейчас, по факту, контролировать себя не могу совершенно. Бабушка этого всегда боялась. Она говорила, что мужики в нашем роду прокляты: если теряют контроль, начинается пиздец. Так произошло с моим отцом, да и с дедом по юности было. Просто второй смог вернуться, а отец так и утонул в своих пороках.

Блядь, я тоже тону…

— Ты обещал, что больше не будешь пить, — еле слышно произносит она, — В последний раз… Слав, ты слова мне дал!..и что? Зачем ты так?

Я опускаю глаза, потому что не понимаю, как объяснить. Не уверен, что собирался наваливать, хотя не скрою что хотел. Я держался только ради нее, а вчера… друг детства, живущий двумя этажами ниже, вернулся из армии, и все так завертелось… Возможно, я не собирался накидываться так, но…

— А еще ты обещал, что сегодня мы поедем к моим родителям познакомиться, — шепчет дальше.

Я закрываю глаза.

Блядь… точно.

Тру лицо, вонзаюсь пальцами в волосы, чуть оттянув их. Потом киваю пару раз.

— Бля, малыш, прости. Я… сейчас в душ сгоняю и…

— Не надо, — перебивает меня.

Я замираю. Смотрю на нее, она на меня нет. Ежится сильнее — такая красивая… маленькая, беззащитная. Нежная.

Даша влюблена в меня, и я уверен, что она разделяет мои собственные ощущения, а значит, иногда ей кажется, будто бы ее сердце вот-вот взорвется от счастья.

Маленькая, нежная, беззащитная Даша, однако, на глазах становится сильной, ведь я бы так не смог…

Подняв глаза на меня, она чеканит каждое слово, и я уверен, оно разрывает ее сердце надвое. А потом еще и еще, но девочка не останавливается.

— В этом нет никакого смысла, Слава. Ты показал, что для тебя значат наши отношения, и я не повезу к родителям того, кому на меня абсолютно наплевать.

Поднявшись со своего места, Даша делает шаг. Она хочет уйти — меня пронзает ужас. Я знаю на подсознании, что это не конец. Знаю, что смогу вернуть ее, вымолить прощение чуть позже, даже если она переступит порог моего дома — это не будет концом, но… я так же знаю, что если я ее сейчас отпущу, что-то навсегда сломается между нами. Что-то, что потом будет невозможно восстановить ни за что.

Поэтому я хватаю ее запястье, когда она оказывается рядом, и тяну на себя. Обнимаю крепко. Даша не сопротивляется, но и не отвечает. Ее тонкие ручки висят вдоль тела безвольно и безучастно — это разбивает мне сердце.

— Малыш, — хрипло шепчу ей в шею, — Дашуль, прости меня. Я… облажался, но это не значит, что мне плевать. Ты сейчас весь мой мир, я не вру...

Она усмехается горько.

— Боюсь тогда представить, чтобы было бы, будь я обычной девушкой…

— Не говори так, — отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза.

Провожу кончиками пальцев по щеке. В ее глазах много боли; и она тоже напугана.

Моих губ касается горькая улыбка.

— Ты совсем другого заслуживаешь, Даш. Намного лучшего. Не возиться с бухим уродом…

— Знаю, — гордо вскидывает подбородок, а потом добивает, — И если все то, что ты говоришь — правда… почему твой мир не заслуживает того, чтобы ты стал тем лучшим?..

Сейчас

Питер славится своими белыми ночами, но сейчас, из-за туч, закрывших почти все небо, город погрузился во тьму. Я сижу за своим столом, покачиваясь в кресле, и смотрю на мигающие огоньки вдоль набережной. Они отражаются в неспокойной Неве с помехами — а мысли мои прочно стоят на твердой земле.

«Почему твой мир не заслуживает того, чтобы ты стал тем лучшим?..»

Ее вопрос и голос, который прозвучал почти одну жизнь назад, остался в моей памяти самым большим якорем и самым ярким маяком, не раз выводившим меня из тьмы.

Я был им.

Тот вопрос в свое время изменил все. Мы поехали к ее родителям, которые приняли меня, как своего, а когда я вернулся — я вернулся совершенно другим человеком. Я смотрел на Дашу и понимал, что не хочу ее терять, поэтому взялся за голову, бросил пить и начал действовать во благо нам.

Я делал это гребаные семнадцать лет!..и за одну ночь оборвал, уничтожил все то, что мне самому казалось вечным.

Губы снова жжет.

Я делаю большой глоток виски и откидываюсь на спинку кресла, а потом взгляд цепляется за спортивную сумку, стоящую возле дивана. Грудь снова сдавливает, и я жмурюсь, потому что не хочу вспоминать, как я собирал эту сумку, и тем более не хочу думать о том, что было перед этим.

Снова облажался; мое слово вновь не стоит ничего…

Спазм сдавливает горло. Я хмурюсь и перевожу глаза в окно, потом роняю их на молчаливый смартфон. Она мне не звонила и не писала, да и не должна больше этого делать. Не после того, что я сказал и исполнил…

Мудак…

Но как иначе? Врать? Я не мог. Ложь всегда вылезает, и мне кажется, очутись я на ее месте, стало бы только хуже. Я бы хотел знать правду…

Ну и? Теперь она знает, что дальше?

Неосознанно тянусь к телефону, он сразу же снимает блокировку и открывает переписку с Дашей. В ней тишина уже несколько дней, и голоса ее не слышал…

Меня ломает. Я заношу большой палец над экраном, но торможу себя. Надо ли оно? Имею ли я право писать?..

Блядь, естественно, ты имеешь! Она — твоя жена, а вдруг… что-то случилось?

Волнуюсь.

Да, я просто могу спросить, все ли с ней нормально, а потом…

Что?..

Вздыхаю и опускаю руку с телефоном на живот, снова смотрю в окно на мигающие огни. Я сейчас, как они. Болтаюсь в пространстве без твердой почвы под ногами…

Нет, лучше не писать. Лучше оставить ее в покое и разобраться в своей башке, а потом… потом будет потом.

Отсчитываю до десяти. Делаю еще один глоток виски. Дверь моего кабинета тихо отворяется, звучит тонкий голосок:

— Вячеслав Константинович?..

Даша, много лет назад

— …доча, скажешь правду?

Пару раз моргнув, я отрываю взгляд от окна и смотрю на маму. На ней ее любимый фартук — модный, с вышивкой. Папа его купил на рынке, считай запрещенка! Продавец его убедил, что такой есть только у Аллы Пугачевой в нашей стране. Теперь, однако, будет и у его жены.

Трепал, разумеется…

Но мама все равно осталась очень довольна. Она вообще подарки от папы собирает все и с любовью их хранит. Как они этого добились?..а может, и не добивались вовсе. Иногда мне кажется, что люди, которым суждено быть вместе, будут вместе. Им легко найти общий язык, и они бережно относятся к чувствам друг друга.

А мы со Славой…

Я сразу же прячу взгляд, потому что знаю, что она прочитает правду, которую я не могу признать даже для себя. У нас ничего не получается, и тем больнее это осознавать — он убивает себя, а я пытаюсь помочь, но словно слепой котенок… тыкаюсь не туда и делаю не то.

Или тут ничего нельзя сделать в принципе?..

— Даш?

Мотаю головой.

Я не хотела рассказывать, но тупые слезы душат. Я растеряна, мне страшно. Не знаю, как помочь, не понимаю… мне всего девятнадцать! Я не знаю, как вытащить человека из этой ямы. Я — беспомощна, а мама… она всегда была моей подругой. Самой близкой!

Мне так хочется поплакать на ее груди…

— Даш, что случилось? — ее голос вздрагивает.

Я тут же поднимаю глаза, роняя слезы на грудь. Улыбаюсь против воли:

— Ничего, мам…

— Дашуля, маленькая моя… ты что… плачешь?

— Нет-нет, я…

— Дашенька!

Мама подходит, садится на диванчик и тянет к себе за плечи. Я не сопротивляюсь, тупо не нахожу в себе сил. Ее крепкие, теплые объятия — защита, которой мне так не хватает в Питере.

Здесь мне не нужно быть сильной. В них я снова могу почувствовать себя крошкой и поплакать…

Истерика заканчивается почти быстро. В итоге мы полулежим, но объятия она не размыкает.

Где-то вдалеке тихо тикают часы. За окном папа учит Славу рубить дрова, они смеются. Я снова вижу в нем того парня, в которого влюбилась, а не пьяное чудовище…

— Это из-за него, да?

Киваю.

Мама вздыхает тяжело и аккуратно убирает прядку волос мне за ухо.

— А мне показалось…

— Что?..

— Что Слава хороший парень, любит тебя. Это не так? Он обижает?..

Издаю горький смешок и сажусь. Это взрослый разговор, и вести его из позиции малышки мне совсем не хочется.

Я снова смотрю на славу через запотевшее окошко. Он кивает моему отцу, а потом указывает в сторону его трактора, тот ему что-то отвечает. Папа не был в восторге от того, что у меня появился «жених» — слишком рано! Но сейчас они так хорошо ладят, а я…

— Не обижает, мам.

— Что тогда?

Она садится, но не трогает меня. Дает пространство на принятие решения, не давит. Я собираюсь с силами и произношу еле слышно:

— Он… очень много пьет после похорон своей бабушки. Я не знаю, как ему помочь.

Перевожу взгляд на нее и снова чувствую слезы в своих глазах.

— У меня будто бы не остается выхода… только смотреть, как он себя убивает. Неделю назад подрался… забрали в милицию. Мне пришлось ехать и просить.

— Просить?

— Ну… ты понимаешь. Просить.

Мама кивает с осознанием, а потом переводит глаза на Славу. Я тоже на него смотрю и шепчу:

— Я его люблю, но не понимаю, как помочь. Я… просто не знаю, что делать. Бросить не вариант, я бабушке его обещала!..но и не знаю, как жить рядом и видеть… его боль. Мам, что мне делать?..

Ее мягкая ладонь касается моего плеча, а на второй ложится подбородок. Мама вздыхает и кивает:

— Ему сейчас очень непросто, Даш. У парня никого не осталось…

— Но есть же я!..это…

— Это другое. Он напуган, Даш.

— Папа тоже потерял родителей, но он…

— И он, малыш.

Я расширяю глаза и перевожу их на маму. Она печально усмехается и жмет плечами.

— Да, родная.

— Ты никогда не говорила…

— Не люблю вспоминать то время. Это был не твой отец. Он настоящий — сейчас.

Шокировано смотрю на папу. Я никогда не видела, чтобы он пил вообще! Никогда! А получается…

— Как ты этого добилась?

— Ох. Мой опыт не пример для подражания.

— Как! Мама, скажи как!

Я хватаю ее за руки. Мама недолго смотрит мне в глаза, прищуривается, но потом сдается. Ведь она видит в моих густое отчаяние…

— Ну… во-первых, это лучше не делать при посторонних.

Мои щеки вспыхивают. К чему она клонит?..

Мама быстро добавляет.

— Это было не мое лучшее выступление, Даша. Вышло довольно унизительно, если честно…

— Ма-ам?..

— Я украла у бабки бутылку самогонки, принесла в нашу компанию и выпила… очень много. А потом устроила позорную сцену на глазах у зрителей. У отца даже уши горели… он меня из «Ласточки» на плече выносил.

С моих губ срывается смешок. Мама щелкает языком и встает, подходит к плите, чтобы проверить картошку.

— Ну я дурная была, Даш. Ты у меня не такая совсем, похожа на его бабушку. Та всегда была женщиной умной и рассудительной. Не зря вон колхозом столько лет заведовала!..

— Ма…

— …а я что? Пф! Лимита, конечно! Только такое безумие и выдумала, — бросив на меня взгляд с улыбкой, мама кивает, — Не спеши ставить на нем крест, Слава у тебя хороший. А я уверена, что ты найдешь выход… поэлегантней, чем моя цыганочка.

Я снова смотрю на Славу. Сложа руки на груди, он смотрит куда-то вдаль, пока отца нет рядом, и я понимаю по наитию: это все его цыганочка. Он заставляет себя улыбаться, но мысли у него в глубокой заднице. А сердце разбито…

* * *

— Так куда мы идем-то? — спрашивает Слава, продираясь через кусты репейника.

Я иду первая, не замечая на пути своем преград. Тащу на плече сумочку, она оттягивает к земле. Морщусь и поправляю, получая со спины:

— Давай я понесу, Даш?..

— Не надо, — отрезаю грубо.

Злюсь.

Я все еще просто в бешенстве из-за того, что он напился накануне нашей поездки сюда! Что он на нее наплевал… и отец, как мне кажется, сразу все понял.

Господи!

Вспыхивают щеки. Я сжимаю кулаки, которыми очень хочется побить его. Слава замолкает. Он вообще старается не вступать со мной ни в слабые, ни тем более в сильные конфронтации. Вообще, ни в какие. Молча следует тенью — чувствует себя виноватым.

Стоп. Я не этого хочу добиться!..мне не нужен результат, который исчезнет сразу же, как закончится это его чувство вины. Мне нужно другое!

Я выдыхаю, на миг прикрыв глаза, потом кивнув себе, снова их распахиваю и добавляю мягче:

— Идем к речке. Хочу показать тебе свое любимое место.

— Хорошо, — отвечает тихо.

Понуро как-то.

Мне не нравится это — внутри сжимается что-то тонкое. Я переживаю за его чувства, и порой они мне важнее моих собственных!

Как же сложно это будет…

Я стараюсь об этом не думать, покинув кустистые заросли, выхожу к берегу, а потом спрыгиваю с небольшого обрыва:

— Аккуратно, тут обрыв.

Слава кивает.

— Вижу.

Он проделывает то же самое и равняется со мной.

Остановившись под огромным дубом, который мы в детстве называли «Дедом», я сжимаю себя руками и смотрю на воду. Здесь течения нет, но буквально через метров тридцать оно становится бурным и опасным, поэтому купать тут строго-настрого запрещено.

А все равно купаются…

Молодость не терпит правил и ограничений. Поэтому потом мы сталкиваемся с серьезными последствиями, а иногда даже с фатальными…

— Красиво, — хрипло произносит он.

Я скашиваю взгляд, но не поворачиваюсь. Зато чеканю холодно:

— Здесь каждое лето кто-то тонет.

Слава резко переводит на меня взгляд, расширив глаза.

— И это...твое любимое место?..

Делаю вид, будто бы не слышу его, хмыкаю себе под нос:

— Нам запрещали купаться в этом месте. Оно считается очень… коварным. Если честно, самым коварным. Видишь, течения у берега почти нет?

— Эм… вижу?..

Я смещаю указательный палец чуть выше и киваю.

— А вот там, буквально в паре шагов, на дне серьезный провал. Что-то вроде скрытого порога, ну и как следствия — воронки. Или типа того, я не особо разбираюсь. Просто факт в том, что воронки здесь действительно есть, и не все могут выбраться на поверхность.

— К чему ты это…

Резко поворачиваюсь, заставив его осечься. Слава хмурится, нервно теребя травинку в своих руках. Очень нервничает. Я тоже — но больше злюсь.

Молча отвожу глаза, скосив их в сторону сумки. Вздыхаю. Открываю ее и достаю бутылку водки.

Мама, конечно, сказала, что ее цыганочка — не выход, а я, вроде как, умнее и могу придумать другой, но… могу ли? Не уверена. Я в отчаянии, поэтому хватаюсь за спасительную соломку в виде чужого опыта, откручиваю крышку и подношу к губам.

— Даша!..

Слава делает ко мне резкий шаг, но я жмурюсь до боли в глазах и делаю большой глоток.

Ужасно!..

Рот моментально ошпаривает. В нос бьет противный запах спирта. Бутылку из моих рук сразу же выбивают, конечно, и часть жидкости выливается прямо на футболку, но немного я на рефлексе глотаю.

Фу, какая же гадость!

— Какого хера?! — раздается его взволнованный крик.

Наклоняюсь вперед, кашляю. Слава тут же подлетает ко мне, горячие руки обвивают тело. Шепот становится тихим, разбитым:

— Что ты творишь, маленькая?..

— Хочу на равных с тобой быть, — цежу зло, а потом резко поднимаю глаза, — Будем вместе колдырить, да? А что? Чем не жизнь мечты?

— Я…

— А теперь поцелуй меня.

Выпрямляюсь и делаю резкий шаг навстречу, обвиваю шею руками и тяну на себя с тупой улыбкой на губах, хотя в глазах стоят слезы.

— Ну же, любимый. Я так скучала. Давай! Поцелуй меня, ты же хочешь? Ты же любишь? Ну?..

Тянусь.

Слава уводит голову в последний момент, и я мажу губами по щеке.

Он молчит.

И я молчу.

Только чувствую глухие удары его сердца себе в грудную клетку.

Шумит вода.

— Нравится? — спрашиваю глухо, а потом отпускаю и делаю шаг назад.

— Я извинился уже, — цедит в ответ.

Хмыкаю.

Ну да, извинился, но мне с этого что? Я запомню навсегда его грязные, пьяные приставания, от которых до сих пор воротит.

— Зачем выкинул бутылку? М? Это же такое расточительство! Выкидывать самое ценное в твоей жизни…

Слава резко переводит на меня взгляд, и в нем читается злость, боль и какой-то густой страх.

— Водка не самое ценное в моей жизни!

— Но ты же не можешь от нее отказаться! Так давай! — я делаю шаг в сторону бутылки, молчаливо наблюдающей за нами с песка, — Давай я тоже начну пить! Хочу понять, что в ней такого…

Слава ловит меня за руку и заставляет остановиться. Мы снова молчим и снова смотрим друг другу в глаза.

Тупые слезы скатываются с глаз по уже проторенной тропинки, из-за которой у меня щиплет щеки. Я хмурюсь.

— Почему мне нельзя, если тебе можно?..

— Остановись.

— Ты прав… — киваю пару раз, а потом опускаю глаза и горько хмыкаю, — Я не подхожу для такой жизни — это не мое. Смотреть, как ты себя убиваешь? Я не подписывалась, понятно?! Здесь каждое лето кто-то тонул, потому что не думал своей башкой и лез туда, откуда, возможно, ты никогда не выплывешь! Лишь из-за того, что им КАЗАЛОСЬ будто бы у них точно получится! Они же такие классные, сильные и особенные!

Голос срывается на крик. Слава от него вздрагивает, а когда я смотрю ему в глаза — теряется только сильнее. Я с силой забираю свою руку и складываю их на груди, чтобы хоть как-то себя защитить.

Хотя как защитить, если ты разваливаешься изнутри на части?..

— Не верю, что собираюсь это сказать, но… тебе придется сделать выбор, Слав. Либо твоя любимая водка, либо я. Это…

— Ты, — не раздумывая выдыхает он.

Я замираю и хмурюсь.

— Не отвечай так скоро. Тебе нужно…

— Блядь, ниче мне не нужно! — он делает навстречу решительный шаг, а потом берет меня.

Нежно и трепетно.

Его глаза краснеют… из-за заката?..нет, едва ли.

Он упирается в мой лоб своим и хрипло шепчет:

— Клянусь, я завязал, Даш. Только… не оставляй меня, ладно?

— Я и не собиралась.

— Правда?

— Если пить будешь, то и я начну. И все, что ты делать станешь, чтобы себя разрушить, знай — я буду рядом и буду за тобой повторять.

С его губ срывается глухой смешок.

— Жестоко.

— Если ты чувствуешь то, что я — это единственное, что может сработать…

Сейчас

— Наверно, надо позвонить маме… — произношу тихо.

Алена тут же вскидывает глаза и выдыхает:

— Совсем уже?! Сиди спокойно!

Я вздыхаю и заглядываю в бокал вина, а потом осушаю его одним глотком. Возвращение домой после разговора с сыном, который разбил меня окончательно, выдалось слишком долгим, но уже на подъезде к городу я понимала, что вернуться в квартиру — выше моих сил.

Как представлю пустые полки… черт…

Берусь за бутылку и наливаю новую порцию. Алена молчит. Я рассказала ей все, и мы пропустим бесполезные охи-вздохи и неверие, потому что в них нет никакого смысла, кроме деструктивного.

Так только больнее…

Слышать, что-то вроде «он не мог», когда он мог и сделал! А значит… дело во мне?..

— Ты уже итак достаточно сделала, — тихо добавляет Алена.

Я бросаю на нее взгляд, но она мне не отвечает. Сжав себя руками, смотрит в окно. Ожидаемо подруга не поддержала меня в моем поступке. Сказала то, что я и сама думала: ребенка впутывать нельзя! Ты чем думала?!..

Да знает она, чем я думала — ничем. Три года назад Алена тоже прошла через похожую ситуацию. Ее муж изменил с давней подругой, и эта измена тоже ударила по ней сильно. Тогда Алена совершила кучу глупостей, за которые потом получала от меня по шапке.

Видимо, это и есть настоящая дружба?..перед всем миром защищать, зато наедине вставлять пистонов. Я не против — важно, когда есть такие настоящие друзья. Им же виднее. Со стороны всегда виднее.

Вздыхаю.

— Я… чувствую себя такой потерянной, Ален…

— Знаю, — роняет она тихо, а потом переводит на меня взгляд, — Он прямо холодным был?

— Ледяным, — издаю горький смешок и делаю глоток, а потом жму плечами, — Сказал, конечно, про месяц, но… думаю, он просто не может порвать со мной резко. Боится. И стыдно ему…

— Ну не знаю… столько лет… я привыкла к вам. Вы всегда и были моим личным оплотом чего-то постоянного.

— И такая величина может дать трещину.

Снова замолкаем. Парировать тут нечем, ровно как и добавить… что? Да и смысл?..

— Я думаю, что он разлюбил меня, — шепчу с горьким смешком, — Все уже не так, как было раньше… я чувствовала холод, но не хотела верить.

Алена поджимает губы, но потом сдается, вздыхает и осушает свой бокал двумя большими глотками.

— Чего ты хочешь? — вдруг заявляет решительно, глядя мне в глаза.

Теряюсь.

— В смысле?..

— В прямом, Даш. Чего ты хочешь?

Глупо моргаю, глядя куда-то сквозь нее. Если честно, даже не думала об этом, ну и понятно почему. Я оказалась в ситуации, где мой выбор не имел никакого значения.

— Разве у меня есть выбор?

— Он всегда есть.

— У Славы любовница…

— Не думаю, что это серьезно.

— Откуда ты…

— Личный опыт. Забыла?..

Нет, не забыла. Ее Кирилл трахнул свою лучшую подругу, но отношения с ней так и не построил. До сих пор периодически названивает Алене, но та простить его так и не смогла.

А я?..смогу?..

— Даш?..

— Что за тупые вопросы?! — шиплю неожиданно для самой себя, — Я хочу вернуть своего мужа обратно!..

На этих словах что-то дергается внутри меня, но дергается довольно слабо. В данный момент об этом думать я абсолютно не готова — вернуть Славу домой кажется, мне гораздо важнее.

Словно маниакальная идея фикс. Я тут же ей вспыхиваю и не могу это контролировать… мне даже плевать, если меня Алена осудит! Я не могу без него!

— Я люблю…

Подруга только кивает. В ее глазах нет осуждения, но есть… какая-то жалость. Или, мне кажется? Тень слишком быстро развеивается, как пепел на ветру…

— Я знаю. Значит, вернем его домой.

— Что? — усмехаюсь, — У тебя есть доступ к его сердцу, а ты молчала?..

— О, пф! Я тебя умоляю! К сердцу, а то как же...

Закатив глаза, Алена забирает свой телефон со стола и быстро нажимает на экран.

— Еще раз повторяю, что никакого сердца во всем этом нет. Сексуальное желание? Это да. Значит…

— Что?

Когда он так быстро что-то печатает, я ее боюсь.

Алена все-таки ушла из меда по известным уже причинам и поступила на бизнес-факультет. Сейчас она владеет несколькими успешными предприятиями, а в прошлом году получила звание «Бизнес-леди года». Я ей безумно горжусь, даже расплакалась на награждении…

— Значит, мы вернем сексуальное желание к тебе. Все просто!

— Ну да…

— А что? Думаешь, это сложно? Сейчас я запишу тебя к своему парикмахеру, а потом свожу тебя по магазинам. Он привык к тебе, дорогая, и забыл, что ты из себя представляешь. Нужно напомнить. Гарантирую, что после этого твой Слава…

Дверь на кухню открывается резко, и мы замираем, словно подростки, которых застали врасплох.

— Все пьете?! — строго проговаривает Алина — дочка Алены.

Она всего на год младше Ваньки, но, как мне кажется, гораздо более взрослая, чем он. Безумно любит книги, даже ведет свой блог в интернете. Мечтает стать архитектором. Алина очень похожа на свою мать в юности — такая же сильная и такая же смелая.

— Ой, забыли перед соплей отчитаться, — морщится Алена.

Убрав прядь ярко-фиолетовых волос за ухо, она вздыхает и закатывает глаза:

— Какая здоровая атмосфера, мам. Горжусь тобой.

У меня с губ срывается глупый смешок. Алина мне слабо улыбается, кивает и подходит к кухонному гарнитуру, чтобы налить себе воды, а когда поворачивается к нам, я расширяю глаза. В ее пупке болтается сережка.

— Алина!

— Что? — она опускает взгляд на свой живот и снова цыкает, поняв причину моего удивления, — А, ты об этом, теть Даш? Ну прям шок-контент.

— Не нарывайся, — строго предупреждает ее подруга.

Снова опускает глаза в телефон. Я же, подперев голову рукой, протягиваю тихо:

— Надо будет Ваньку проверить…

— Ванька — ссыкло. Он иголок боится, так что…

— Я же сказала! Притормози, язва! — Алена повышает голос, смерив строптивую дочь тяжелым взглядом.

Я мотаю головой с улыбкой.

— В толк взять не могу… когда вы успели так друг друга возненавидеть?

— Пф. Я не ненавижу его.

— Ну да. Оно и видно.

— Просто золотому мальчику не понять нас, простых смертных.

Дернув бровями, Алина отталкивается от своего места и уходит. Я недолго смотрю ей вслед и думаю: это ли плата? У Алины, очевидно, тяжелый характер, а у Вани, напротив, нет. Он больше спокойный, а она — с легкостью устроит вырванные годы. И это ли плата?..

Когда Алина узнала о поступке своего отца, она заняла сторону матери без разговоров, хотя отношения у них были… да и остаются довольно-таки сложными. Больше они не общаются. Кирилл пытается, но Алина ушла в глубокий отказ и вообще поначалу говорила, что отца у нее нет, а отчество она сменит, как только сможет. Сейчас, конечно, стало легче, но…

У меня с сыном все иначе, а я по итогу осталась одна на чужой кухне, потому что в свою зайти не могу физически. И это ли плата? Он не создавал мне проблем, зато теперь…

Я откидываюсь на спинку стула, прикрываю глаза, а потом вдруг мой телефон издает короткую вибрацию.

Что еще?

Стягиваю его со стола, ожидая увидеть либо очередную рекламу, либо рассылку от МЧС, но там…

Любимый

Как ты?

Замираю. Сердце перестает биться, а горло стягивает очередной мощный спазм.

— Что там? — тихо спрашивает Алена.

Я будто бы забыла все слова, и словно голосовые связки атрофировались… все, что получается сделать — так это повернуть экран смартфона к ней лицом.

Пару мгновений Алена тупо моргает, а потом издает смешок и кивает, резко вскинув глаза к моему лицу.

— Любовь? Как бы не так. Говорю же, тупое, животное желание: мы вернем твоего мужа быстрее, чем ты успеешь пикнуть.