«Ты знал?..»

Даша

Огонь протеста и силы горит во мне ровно до того момента, как я вижу на горизонте острый шпиль своего дома.

Тут же все тухнет…

Я сжимаю руль сильнее и думаю о том, как снова зайду в нашу квартиру, где определение «наша» теперь звучит скорее насмешкой, чем чем-то важным. Перед глазами встают опустившие вешалки, где всегда висели его рубашки и пиджаки, следом наслаиваются такие же пустые полки, но добивает меня отсутствие зубной щетки. Почему-то. Словно не факт измены означает, что наш брак рухнул… или там, не знаю, его просьба о месячном отпуске от нашего брака (хотя какая там просьба, да? Меня тупо поставили перед фактом), а именно отсутствие грёбаной щетки пугает больше всего. Словно только она ставит жирную точку на всем, что было мне так дорого.

Я понимаю, что приехать домой тупо не могу. Это выше моих сил взять и переступить порог своей коробочки, на которой замыкался мой мир, и понять, что этого мира больше не существует. Я ненавижу ощущение свободного полета, так как дико боюсь высоты, а когда твой мир разваливается? Правильно. Именно это чувство внутри тобой и будет править балом.

Резко разворачиваюсь на перекрестке, собирая вокруг недовольные удары клаксонов. Наверно, мне было бы жаль и дико неприятно собрать еще и оскорбления в тупости вкупе с обвинениями в покупке прав, так как на самом деле я очень старалась их получить самой, но… сейчас это тоже едва ли имеет значения.

Я цепляюсь за спасательный круг: единственный, что вижу перед собой… Потом, возможно, придет осуждение за резкость моих движений, нелогичности и даже жестокость, но на данный момент он — единственный оплот надежды остаться в здравом уме.

Моя машина мчит к выезду из города.

* * *

Лагерь моего сына располагается на территории симпатичного загородного комплекса под названием «Бушующие воды». Он располагается примерно в ста километрах от Северной столицы, а называется так из-за того, что стоит на берегу финского залива. Наверное. Если честно, я никогда об этом не задумывалась. Мне было достаточно того, что здесь безопасно и спокойно. А еще очень хорошо кормят, ну и Ване здесь очень нравилось. Лагерь занимает почти всю северную половину территории по личной договоренности нашего господина тренера с хозяином — его лучшим другом.

Заехав на парковку, я останавливаюсь напротив встречающих ворот. Сейчас здесь много машин, и оно понятно — сезон, так что мне с трудом удается найти место для своей.

Это тоже, кстати, кажется каким-то отчаянным плевком в лицо. Словно мне нет места нигде в принципе…

Внутри что-то до боли сжимается в кулак.

Сказать по правде, я бы хотела сказать, что не знаю, зачем приехала сюда. Или соврать, будто бы сидела и смотрела на название гостиничного комплекса и долго размышляла, а стоит ли вообще начинать этот разговор, однако… это была бы наглая, грязная ложь.

Мною движут совсем неблагородные мотивы.

Надеюсь, потом, когда эмоции поутихнут, я смогу мыслить более рационально, но сейчас… черт, я так от этого далека.

Выскакиваю из машины пулей. Накрученная, дикая, зареванная… несусь к входу. Там быстро объясняю девочке за стойкой ресепшена о цели своего визита, и она, видимо, взвесив, как раз здравым рассудком, все плюсы и минусы сопротивления, пускает меня почти без проблем.

Я иду дальше.

Пока ехала сюда, мне действительно удалось накрутить себя еще больше, хотя казалось бы, да? Куда уж больше. Ха! Вы не поверите, на что способно твое сознание порой, и лучше бы вам прожить жить, не проверяя собственных граней разумного.

Перевернув каждое слово за последний месяц, каждый взгляд и каждый разговор с сыном, мне стало казаться, будто бы все это время он тоже знал. Водил меня за нос?! Наверняка! И почему-то именно сейчас мне стало принципиально важно решить этот вопрос. Закрыть его раз и навсегда! Чтобы понимать… насколько глубоко я увязла во лжи и предательстве?..

Что-то тихо шепчет прямо в ухо: остановись… Но я отмахиваюсь. Ничто и никто никогда не остановит женщину, у которой рухнул мир. Женщину, которую предали и ранили в самую душу. Говорят, они страшнее фурий в аду, и, наверное, это правда. По крайней мере, я бы себя саму испугалась и осудила, не бурли во мне столько деструктивных эмоций сразу.

Ваню вижу в ту же секунду, как выхожу на огромное поле. Он со своими друзьями стоит поодаль и смеется. Футболка висит у него на одном плече, а во второй руке он сжимает бутылку с водой.

Меня дико злит его небрежность и спокойствие, веселье. Если он все знал, то оно кажется мне страшным кощунством! Еще большим предательством…

Я на миг резко торможу — дышать не могу. Что буду делать, если он знал?..предательский страх на мгновение приводит в себя. Готова ли я на самом деле узнать правду?..

Но потом все снова меркнет перед лицом боли и какого-то больного, глупого упрямства.

— Ваня!

От моего голоса он вздрагивает и резко поворачивается. В первый миг не понимает, кто его зовет — это видно по рассеянному взгляду и нахмуренным бровям. А потом… он находит меня глазами, расширяет их и выпаливает:

— Мам?!..

Замечательно. Узнал.

Я срываю очки и тяну подбородком в сторону:

— Есть разговор.

— Но…

— Отойдем. Сейчас.

Больше не произношу ни слова. Быстрым шагом ухожу в здание с панорамными окнами, где находятся раздевалки с душевыми кабинками, а еще хранятся трофеи нашего клуба. За спиной раздаются смешки и улюлюканья его друзей, что-то вроде: «ну ты попал…». Я стараюсь этого не слышать, так как они злят только сильнее. Словно они становятся подтверждением самых темных мыслей:

Он не просто знал, но еще и поделился со своими друзьями?..

Боже, мной овладела абсолютная паранойя. Наверно, это действительно так, потому что я ее чувствую. Как раненный зверь, старающийся скрыться от других угроз, мне кажется, в этот момент, словно бы весь мир наставил на меня дула пистолетов, и нужно бежать-бежать-бежать. Нужно спасаться, я ведь не могу никому верить…

Закрываю глаза руками и стараюсь дышать, стоя напротив высокого стенда с кубками. За спиной хлопает дверь. Ваня удивленно спрашивает:

— Что ты здесь делаешь?

Потом к его голосу прибавляется волнение и страх:

— Что-то случилось?! С папой?..я...

Его перебивает мой горький смешок. Ваня застывает, пристально оглядывая мою фигуру, но я не отвечаю ему. Продолжаю смотреть в стенд, но уже не на кубки, а на свое отражение — в нем вижу сломанного человека. Испуганного, сломанного зверька, идущего дорогой саморазрушения.

Поверни обратно…

— Я хочу задать тебе один вопрос, — против здравого смысла с губ срывается тихий вопрос.

Ваня нелепо хлопает глазами.

— Эм… а по телефону нельзя было? С папой…

— Все с ним нормально! — срываюсь на крик, резко обернувшись, — Цел и здоров твой гребаный папаша, понятно?! Живет свою лучшую жизнь!

Сын застывает на месте. Что-то внутри меня продолжает умолять сбавить обороты, а ложь снова возводится к небу. Камень за камнем.

Я говорила, что не знаю, зачем приехала сюда? Развела трепотню о том, что хочу узнать правду? Может быть, даже восстановить справедливость? Ха! Как бы не так…

Одна из самых страшных стадий агонии — это слепое желание сделать объекту твоей ненависти больно. В данный момент я ни за что не признаю этого, да и потом, наверно, смогу сказать лишь тихим-тихим шепотом, но… такова правда жизни. Когда тебе разбивают сердце, ты отчаянно жаждешь сравнять счет, потому что тебе кажется, что тогда дышать станет легче.

Я приехала сюда, чтобы сделать Славе больно. Я хочу воздействовать на него через сына, разбив их отношения, потому что, как мне кажется, это единственное средство, которое у меня осталось. Как говорилось в одном фильме, безумие — эта та же гравитация, и все что требуется — это лишь небольшой толчок. Очевидно, отчаяние является лучшим толчком из всех, ведь я в отчаянии. Мне до безумия страшно, и я изо всех сил стараюсь удержать свой мир, пока он не убежал сквозь мои пальцы, словно песок.

Поэтому вместо того, чтобы сдать назад, я тихо произношу:

— Ты знал?

Ваня резко опускает глаза; отводит их. Он не в силах выдержать зрительного контакта, а значит…

— О господи…

Я до конца не могу поверить, что все действительно настолько паршиво. Не могу…

Мысли прерываются, как и ощущения, стоит сыну так же резко, как он спрятался, выйти из тени и взглянуть на меня:

— Знал. О. Чем?

Чеканит каждое слово. Злится. Я прищуриваюсь.

— Почему мне кажется, что нет необходимости пояснять то, о чем я говорю?

Он цыркает языком, упирает руки в бока и снова переводит глаза в сторону. На поле, где его друзья беззаботно продолжают веселиться.

Воздух в холле раздевалки заряжается до высших отметок. Я понимаю, что больше всего на свете мой сын — мой добрый, милый мальчик, — хочет сбежать от меня подальше. Наверно, впервые в своей жизни — по крайней мере, я это впервые ощущаю так ярко и явственно.

В груди снова ворочается острое копье, пропитанное ядом одной измены, но двойного предательства. За-ме-ча-те-ль-но.

Губы трогает горькая улыбка.

— Хочешь уйти?

— Не очень понимаю, зачем вообще стоило сюда приезжать… — тихо огрызается он.

Тупое бессилие начинает пульсировать где-то в районе мозжечка. Снова срывает.

Я делаю резкий шаг к нему и рычу:

— Не понимаешь?! Может быть, хотела рассказать о любовнице отца лично?! — Ваня вздрагивает, но меня несет дальше, — Хотя зачем рассказывать, да?! Похоже, ты гораздо глубже осведомлен, нежели я!

— Да не знаю я ни о какой любовнице! Господи!

— Врешь!

Ваня переводит на меня злой взгляд, а на его щеках играют желваки. Молчит; я усмехаюсь.

— Так как тебе причина моего внезапного приезда, м? Если недостаточно классная, то, может быть, развод ею станет?..

Ваня шумно выдыхает, а потом трет переносицу. Ведет себя так, словно бесконечно устал от маленького, истеричного ребенка, и я в полной мере осознаю, что да. Да, я именно такая сейчас и есть, но...как это контролировать? Мне неизвестно. Я пытаюсь найти выход, спасение, а в такие моменты, похоже, самоконтроль отваливается напрочь.

— Посмотри на меня, хватит глаза свои прятать! — выкрикиваю я.

Он выдыхает снова и...подчиняется. Однако, лучше бы снова показал характер, как в свои двенадцать, и не делал этого...В нем сейчас только холод и дикая стена — он отстраняется от ситуации. Он не хочет принимать в ней участия.

— И что я должен сделать? Попросить его не разводиться?

Такой же, как его папаша...такой же холодный и безразличный, пока я бьюсь головой о каменную стену. Что ты делаешь?!..

— Уходи, — роняю еле слышно.

Выгнув брови, Ваня роняет голову вбок и цыкает.

— Ты сама приехала сюда. Я просто не понимаю…

— Я уже слышала. Ты не понимаешь, зачем?..

— Ну а чего ты хотела, ма? — его голос смягчается.

Он делает короткий шаг ко мне и хмурится еще сильнее.

— Чем я-то могу помочь?

Хотя бы сказать мне правду…

Я ничего не произношу. Так же резко, как зажглась, мой костерок теряет свою силу. Я тухну. Внутри что-то действительно заканчивается на этой точке.

Сжав себя руками, поворачиваюсь к стендам и смотрю на огромный, золотой кубок, который наши мальчики выиграли в том году. Я помню этот год очень хорошо, и мне всегда нравилось, что это действительно так, потому что приятно помнить хорошо. Теперь мне страшно… страшно, что то лето и те воспоминания станут последними, теплыми и хорошими воспоминаниями в моей жизни…

— Ты прав. Ничем.

— Ма…

— Иди, — сжимаю себя сильнее, — У тебя тренировка. Я не должна была приезжать и устраивать истерику. Это все равно тебя не касается. Наш развод...только мои проблемы.

Одиночество внезапно оглушает. Постояв немного, Ваня осматривал меня пристально, но я ни разу не ответила. И он ушел.

Я не виню его за это. Точнее, я обязательно найду в себе силы и прощу его за то, с какой отстраненностью он встретил новость о том, что мой мир разрушен. В конце концов, я не его ребенок, а значит, он не обязан отвечать мне так, как ответила бы я сама…

Ничего страшного…

Это просто жизнь.