«Отек Квинке»

Даша

Завтрак удалось организовать скудный. Половина продуктов испортилась, другой уже не было — все ушли на неудавшиеся сырники моего любимого сына, который очень хотел меня порадовать, однако не учел, что на кухне он, как и его отец, абсолютная катастрофа.

Но я — опытная мама. Опытная мама всегда знает, как выйти из сложной ситуации. Например, откуда достать сто панкейков к празднику на следующее утро, о котором, конечно же, тебе совсем забыли сообщить. Или как сшить костюм капусты, если ты никогда в жизни не пришивала даже пуговицы. Как говорится, материнство учит многому, а иногда кажется, что и вовсе всему. И если в зомби-апокалипсисе (или при другом виде катастрофы, тут уж как карта ляжет) кто и выживет, так это точно будут мамы. Женщины-героини, способные и из какашки сделать конфетку путем злых слез, а иногда и шантажа с грязными инсинуациями.

Я вышла из положения легко и просто. Сделала два тоста в яйце, на которое умудрилась потратить последнее, и так, чтобы его хватило вдоволь. Добавила к этюду порезанные колечками бананы, помидоры и огурчики. Тоже последние. И да, я в курсе, что натюрморт получился странный, но мой сын слупил все за секунду — он у меня не из этих; не из приверед и не из дегустаторов. Ему с ресторанным бизнесом никогда не идти нога в ногу. Сдобрив скромный набор чаем, я заварила еще в термос и пошла собираться, рассудив, что мы легко можем тормознуть на заправке и полирнуть сие изыски еще и сосиской. Тренер, конечно же, запрещал, но откуда он узнает, да?..

Мысленно возвращаясь к Андрею мое настроение стремительно летит в пропасть. Я старательно пытаюсь вспомнить его отчество, но, спорю на что угодно, даже сын его не знает. Этот пышущий здоровьем жеребец ведет активную политику агрессивного панибратства: его называют по имени и родители, и ученики. Он выдает всю эту хрень под соусом «ближе к народу», но по блеску глаз итак понятно, что она значит на самом деле. С учениками лучше быть в дружеских отношениях, так они активнее стремятся заслужить твое одобрение, если относятся к тебе, как к «старшему товарищу». Все ведь в курсе, да? Для мальчишек «старшие товарищи» сродни Господу Богу.

Что касается родителей, так там все еще прозаичнее. Чаще всего на секции детей водят мамы, а мамы, хоть существа, закаленные жизненными трудностями, но вместе с тем ранимые. И жаждущие внимания, так как внимания от своих мужей, спустя «нное» количество лет, становится так мало, что и с лупой не разглядишь. А еще мамы носят юбки, а под ними, подсказывает интуиция, Андрею (вроде бы Михайловичу, но это не точно) нравится тусоваться больше всего на свете.

Ну вот.

Настроение окончательно портится, выливаясь на лице кислой ухмылкой.

Нет, разумеется, не из-за подвигов нашего тренера. Мне до них дела нет никакого. Если честно, я всегда держала дистанцию, а он не особо настаивал — наверно, я не в его вкусе. Ну или смысла нет, что, скорее всего, более логично. Зачем рваться туда, где тебя не ждут, если вокруг толпами вьются те, с кем будет куда как проще? Очевидно, не за чем.

Дело в другом.

Пока мы едем, а Ваня активно уплетает сосиску и быстро переписывается с кем-то по телефону, давя дурацкую улыбочку (ясно с «кем»), я думаю о последних годах своего замужества, и душу мою спутывают неприятные, горькие путы. Примерно в районе солнечного сплетения становится сложнее дышать.

Какими они были?

Последние яркие воспоминания с мужем датированы двумя годами ранее, когда мы вдвоем летали на Кипр. Мы много танцевали, смеялись и занимались сексом. По-настоящему крутым, немного даже диким сексом. Что было потом?

А что было потом?..

Как у всех.

По возвращении домой, снова закрутила бытовуха. Дом-работа-сын. Сын-работы-дом. За последний год он дарил мне цветы всего несколько раз. По золотым стандартам: день рождения, Восьмое марта, четырнадцатое февраля и Новый год. Все.

Слава перестал за мной ухаживать. Я списывала все это на занятость на работе, но сейчас, когда блестящие очки надежды разбились стеклами внутрь, становится ясно, что дело-то вовсе не в этом. Заехать в цветочный по пути домой — пять минут. Выкроить вечер и свозить меня в ресторан — возможно. Поговорить не набором стандартных вопросов — тоже посильная ноша. Но этого не было. Наверно, потому, что не хотелось вовсе. Я перестала быть для него женщиной — открываем правде глаза дальше. Смотрим на нее отважно и без малодушия: как там любят говорить инста-дивы-психологини? Если нужно — найдется возможности. Нет? Найдутся оправдания. В кои-то веки я с ними согласна.

Притормозив на парковке, я встаю на свободное место и с тоской бросаю взгляд в сторону хорошо знакомой машины.

Тренерской.

Он их часто меняет, конечно, но себе не изменяет: это всегда что-то дерзкое, спортивное и немного агрессивное. На этот раз американец — ярко-красный мустанг. Может быть, у него кризис среднего возраста?

— Ма? — Ваня зовет меня тихо.

Чуть вздрогнув, я перевожу на него взгляд и улыбаюсь.

— М?

— Тебе не обязательно идти и что-то объяснять. Я с Андреем сам обкашляю вопрос.

Морщусь. Почти сразу с губ срывается вопрос, а брови выгибаются дугой:

— Обкашляешь вопрос? Что за ужасное словосочетание, Ваня?

Он слегка закатывает глаза, однако не дает моей попытке разрядить обстановку сбить его с курса. Вот те раз! Какой исполнительный летчик с точным курсом на поражение.

Сын продолжает буравить меня тем самым взглядом, который в простонародье называют «даже не пытайся». Он отстегивает ремень безопасности и двигается ближе, делая голос тише, но серьезней.

— Я серьезно.

Мне эта забота приятна и неприятна вдвойне. Потому что из-за нее я чувствую себя какой-то вконец потерявшейся и неразумной. Не нравится, что собственный сын считает меня никчемной, хотя я понимаю головой: он едва ли так думает. Это обыкновенная попытка уберечь, но внезапно накатывает отвращение к самой себе, что меня сберечь пытается именно он. Он! Тот, кому еще пару лет точно нужно оставаться ребенком.

Улыбаюсь почти мягко, но точно нежно. Касаюсь кончиками пальцев его щеки. Мне хочется схватиться за них и заорать: не спеши! Ваня, твою мать! Не спеши ты становиться взрослым! Остановись и наслаждайся детством, тебе в него никогда не вернуться!

Это, знаете? Как в детстве было, когда ты мечтаешь побыстрее закончить садик, потому что школа кажется прикольным аналогом с прокаченными навыками и острым ощущением лопающихся пузырьков на языке — взрослением. Потом ты мечтаешь побыстрее выпутаться из школы, ведь в ней слишком много границ. Учителя, которые следят за тобой коршуном и сообщают обо всем предкам. Предки. С их правилами и устоями, а у тебя кровь бурлит! Какие правила?! Какие устоит?! Ты сам хочешь принимать свои решения, которые, как тебе кажется, в университете будет проще совершать. А потом хочется выбраться и из университета, ведь ты не понимаешь, зачем сидишь на этих лекциях и сдаешь все эти странные сессии, в которых, как тебе кажется, смысла нет никакого.

Кажется, все наши альма-матер начинают жать в плечах гораздо раньше, чем нам приносят сменную одежду… но потом, оглядываясь назад, ты с такой тоской думаешь, что там, в садике, где давали вкусную, творожную запеканку, политую сгущенкой, и укладывали спать в обед, кажется, было не так и плохо… Возможно, даже лучше всего…

Никакой ответственности.

Никаких тяжелых решений.

Никаких измен…

Я снова морщусь, но мне удается почти не показать это миру. Главное — сыну. Он смотрит мне в глаза и ждет, что я скажу. В них читается сожаления, вина и… жалость.

Неприятно…

И да, мне все еще хочется сказать ему, чтобы не спешил и не рвался во взрослую жизнь, но я знаю еще одну тайну: некоторые вещи ты сможешь зарубить на своем носу только после того, как сам наступишь на грабли.

Этот разговор будет бессмысленным… в его глазах лишь жалкой попыткой сменить тему. Поэтому я улыбаюсь через силу и киваю:

— Я знаю, что ты серьезно, родной, но даже если бы я могла повесить все сложные разговоры на твою шею, сбежать от правды у меня все равно не получится. Так какой в этом смысл?

Ваня озадаченно моргает. Наверно, он пока не понимает… и хорошо. Значит, пока не успел наступить на свои грабли и стать чуть ближе к окостенелому сердцу.

Иррациональное желание удержать своего ребенка в том моменте, где он сейчас находится… но оно присуще всем родителям. Все мы, как и мои родители, как и их родители, как и миллионы других родителей по всей земле, больше всего на свете хотят удержать ребенка в состоянии наивности, мягкости души. Пусть все мы уже прекрасно знаем своими взрослыми, окостенелыми сердцами, что момент — это самая хрупкая субстанция, которая существует в этом мире. Ничего тоньше нет — не заметишь, как ее порвешь…

* * *

У Андрея кабинета нет. Притом нигде. Даже в спортивном центре вместо его кабинета — склад спортивного инвентаря. Он ненавидит границы, судя по всему, и клетку. А по-простому, банальную, взрослую ответственность. Ну, мне так кажется, и тому есть доказательства: неспроста он столько раз был женатым. А потом разведенным.

Это только кажется так, что выскочить замуж за крутого и сексуального спортсмена — классно. На самом деле, классного в этом ровно столько, как поддерживать громкие крики о любимых и шалашах. Звучит довольно-таки сомнительно, согласитесь? Ну, если вам больше двадцати лет, конечно же, и ваш юношеский максимализм уже не играет так активно в сердце, а уступает место логике и разуму включительно. Не только эмоциям.

На самом деле, выйти замуж за такого, как Андрей, на мой взгляд — это приобрести себе еще одного ребенка. Только с дурными привычками — так себе перспективка.

Примерно такая же на вкус, как и моя прогулка по загородному отелю к его домику. Его младший брат (по совместительству помощник, а если честно, то и главный организатор и залог того, что бизнес этого неугомонного придурка будет работать) Владимир сказал, что Андрей там. Но как-то странно сказал. Словно нехотя.

Я стараюсь не думать почему. Иду себе, мыслено прокладывая непростой путь внутри предстоящего разговора. Прикидываю реплики, которые могут прозвучать. Свои ответы.

Пока не спотыкаюсь.

В прямом и переносном смысле.

До тренерского домика остается всего каких-то метров триста, когда по коже вдруг пробегают мурашки. Я поднимаю глаза и сразу же втыкаюсь ими в чужие — его. Они у него необычного цвета. Почти черного.

Тренер сидит в деревянном кресле. Без футболки. Выражение лица нечитаемое, что странно, если честно. Обычно оно светится лизоблюдством и тупой, наглой ухмылочкой, что и из космоса можно увидеть.

А сейчас другой.

И взгляд другой, он мне не нравится. От него по позвоночнику пробегают мурашки, и становится прохладно даже, хотя на улице жара. Для Ленобласти точно: двадцать пять градусов, которые ощущаются на все тридцать.

Я шумно выдыхаю. Неприятные мысли точат изнутри: я догадываюсь о причине такого взгляда, и мне от этих причин хочется сбежать. Меньше всего нужно было в довесок ко всем моим невзгодам, чтобы кто-то вроде него знал о сложностях моего незавидного положения.

Но поздно.

Понурив голову, плетусь в сторону домика. Слышу, как деревянные ножки трутся о пол веранды, а потом тяжелые шаги. Его гребаная жалость липнет к коже сильнее, чем горячий и мокрый от фирменной питерской влажности воздух.

Боже, дай мне сил.

Я останавливаюсь у ступенек и вскидываю взгляд. Сразу же краснею. У него была возможность напялить футболку хотя бы ради галочки, но эта возможность была послана далеко и надолго. Андрей уперся ручищами в татуировках в деревянную оградку и склонился вперед, прищурился.

— Дарья… — хриплый тихий голос ударяет по мозжечку с ноги.

Возможно, что-то подобное чувствуют мужики, если вдарить им по яйцам. Я вздрагиваю, и внутри меня крошится что-то важное…

Стыд опаляет не только щеки, но и нутро.

Спорю на что угодно, это будет сложный разговор. И мне он едва ли понравится, потому что все, что связано с Андреем Михайловичем — и теперь я точно знаю, что он Михайлович, словно лишь увидев его, все известные факты тут же занимают отведенное им место, — загорается в голове лампочками-подсказками.

Шумно выдыхаю и обнимаю себя теснее.

— Здравствуйте, Андрей Михайлович.

Он морщится, словно у него пульпит, почти сразу издает смешок и наклоняется ниже, подперев голову рукой.

— Сто раз ведь просил, Дарья. Просто Андрей.

Почему-то возникает стойкое желание расцарапать тебе морду, просто Андрей. Почему? Не знаю. Каждый раз, когда мы с ним вынуждены общаться, моя неприязнь растет с геометрической прогрессией, словно у меня на него аллергия на клеточном уровне. На каждый взгляд, слово, туфтовую улыбочку. И чем больше всего этого, тем ближе неизбежное: отек Квинке.

Да, я определенно начинаю дышать тяжелее...