«Я тебе изменил»

Даша

Заехав во двор, я резко торможу, так и не добравшись до своего места. Так случился первый, настоящий звоночек, и он наконец-то дал ответ на вопрос, мучивший меня уже несколько дней: откуда взялась эта гребаная тревога, которую никак не удается успокоить?

Я грешила на все и сразу. Работа, сын, что-то произошло у Славы в делах, или что-то должно вот-вот произойти. Может быть, даже что-то глобальное вроде какой-нибудь катастрофы, которая впоследствии разрушит логистику и пошатнет мировую экономику — не знаю! Мне казалось, что беда придет откуда угодно, но именно в этот миг что-то внутри меня очень громко щелкнуло.

Знала ли я?..потом у меня будет много времени задать этот вопрос, и, наверно, потом я приду к тому, что на подсознании я все прекрасно осознавала, но сейчас…

От всей тяжести мыслей, откуда-то из глубины сердца, которые мне даже не хочется расшифровывать, я отмахиваюсь. Пару раз моргаю и снова отмахиваюсь от мысли, что мне сейчас больше всего хочется развидеть то, что развидеть невозможно. Я даже готова соврать себе! Хотя и понимаю, врать бесполезно.

В нашем доме закрытый двор. У каждого владельца квартиры, выказавшего такое желание, есть свое парковочное место. У нас с мужем их два, и одно из них сейчас занято машиной. Безумно похожей на его черное BMW тачкой, нагло занявшее место, что ему не принадлежит.

Я даже исхитряюсь и «забываю» цифры в номере, ведь смотрю на них и ни в какую не могу узнать.

Ложь себе — забавная вещь, если честно. Она настолько же соблазнительна, как вода в питерскую, изнуряющую жару. И от нее настолько же сложно отказаться, как от какого-нибудь препарата.

В этот момент я готова признать, что мне нравится врать себе. Нравится смотреть на машину хмуро, нравится шипеть себе под нос, мол, какой-то наглый гад занял наше место! Нужно идти разбираться! Мне нравится даже оборачиваться на эту гребаную BMW, не узнавать (узнавая) номера и проклинать ее взглядом.

Но руки все равно дрожат. И я все равно нервно постукиваю ногой, глядя на красные цифры над дверьми лифта, которые внезапно ползут слишком медленно.

А перед дверью замираю. У меня сердце стучит где-то в висках, все нутро сворачивается в жгут, легкие обвивает колючая проволока. В горле стоит сухая, огромная таблетка — я пытаюсь проглотить ее, но ничего не получается. Становится лишь хуже.

Не знаю, решилась бы я открыть свою собственную квартиру, если бы не открылась соседняя дверь. Мне гораздо больше не хочется предстать перед кем-то в таком уязвимом положении, поэтому делаю то же самое и юркаю раньше, чем наш сосед выходит в коридор — пока он борется с миллионом пакетов, у меня это получается очень даже удачно.

В квартире стоит оглушающая тишина. Или это меня оглушило?..

Не могу оторвать взгляда от белой рубашки посреди коридора. Она валяется смятой грудой, тяжелой, как если бы на меня вдруг рухнул рояль. Или вся планета сразу…

В воздухе стоит удушающий, резкий, отвратительный запах какого-то цветка. Мозг соображает туго, его словно контузило, поэтому проходит, наверно, минуты две, прежде чем мне удается соотнести, так сказать, «картинку» с «результатом». Это жасмин. Я его ненавижу. У меня от этого запаха кружится и болит голова…

Однако сейчас болит сердце и душа. Я же не дура… я же понимаю: это запах женских духов. Очевидно, не моих.

Тихий стук раздается с кухни. Я резко перевожу взгляд и сразу же вижу Славу. Он сидит за столом, боком ко мне. По пояс голый. Взгляда не поворачивается, смотрит упрямо перед собой. Рядом стоит бутылка с коньяком и одна стопка. Белый дым от сигареты медленно ползет к потолку.

Тик-так-тик-так.

Я роняю сумку на пол. Он прикрывает глаза. Наверно, жалкое зрелище, но даже когда где-то в глубине своего сознания я уже сложила все пазлы, я упрямо не верю. Не верю, что такое в принципе возможно…

На негнущихся ногах делаю шаг к нему навстречу. Слава подцепляет бутылку и наливает стопку. Раздается еще один тихий стук: бутылка опускается на стол, а я вдыхаю побольше кислорода и шепчу:

— Я проводила Ваню на автобус.

Слава усмехается и кивает.

— Уже понял.

Снова повисает тишина. Мне на миг кажется, что она хочет выдавить меня из этой реальности куда-то туда, где мне быть совсем не хочется… и снова жалкое зрелище. Я пару раз моргаю, чтобы расслабить глазные мышцы, чтобы их не жгло так сильно, а потом натягиваю на губы улыбку. Думаю, она похожа сейчас на панический оскал — пусть я себя не вижу, но изнутри меня всю трясет, так что вполне очевидно: так все и есть.

Я шагаю к Славе, попутно спрашиваю, словно ничего не происходит. Словно я не чувствую чужой запах в своей квартире и не вижу… что он тоже вдруг стал таким чужим и далеким…

— Почему ты вернулся так рано? Я хотела сделать тебе сюрприз и приехать…

Останавливаюсь рядом, но не дохожу несколько шагов. Меня словно ударяет ногой в грудь — на его шее красуется огромный, багровый засос, а на плечах виднеется пара чужих царапин.

Слава криво усмехается, берет стопку и кивает:

— Слышала о выражении, что ложка хороша к обеду? — хлоп!

Он выпивает все, ставит стопку, толкает ее пальцем и наконец-то плавно переводит почерневшие глаза на меня. В них — дыра. Черная дыра, в которую я проваливаюсь…

— Я просил тебя приехать, Даша.

Все слова растворяются. Я бы хотела отвернуться, но не могу. Слава давит меня взглядом, полном густой ненависти, и я проваливаюсь глубже. Чтобы это действительно не произошло, хватаюсь ледяными пальцами за край кухонного гарнитура. А Слава тихо произносит:

— Я тебе изменил.

Он не оставляет мне ничего. Жестоко отбирает все возможные пути отхода, весь песок, в которой мне бы так хотелось спрятать свою глупую голову — все на свете. Ничего не оставляя, не давая времени на осознания… ничего. Лишь пропасть, в которую сталкивает тем самым ударом в грудь. С ноги.

А я цепляюсь за воздух, мотаю головой и хриплю:

— Это… неправда. Неправда...ты не...ты не мог!..

Сколько же отчаяния и мольбы в моем голосе...а в ответ лишь холод и жестокость:

— Правда, Даша. Я был с другой.

Время одновременно ускоряется и остается стоять. Воздуха не чувствую, хотя жадно хватаю его ртом. В этот момент меня разбивает на миллион частей, выносит из собственного тела, подвешивает за тушу на ржавые крюки.

Слезы срываются из глаз, и как бы жалко это ни звучало, я даже не думаю о том, что их нужно остановить. У меня нет мыслей о своей гордости. Ничего нет.

И его нет…

Я смотрю на Славу в надежде найти тупое успокоение, а нахожу лишь… подтверждение.

Он подается вперед, нахмурив брови. Тянет ко мне руку. Я любила его руки… да я все в нем любила. Господи, как же я его любила… говорят, нужно осторожней выбирать тому, кому отдаешь свое сердце. Когда-то я думала, что была осторожна. Потом я услышала, что нельзя отдавать это самое сердце полностью, но в ответ посмеялась. Как это не отдавать? Ведь мы муж и жена. Мы — родные люди. Мы — одно целое. Выходя замуж, я хотела полного единения и отдельного мира на двоих. Мне казалось, что я его получила, и плата в виде всего себя казалась мизерной. Казалась… очевидной. Невозможно создать мир, если ты вкладываешься наполовину — так я думала, так я считала. Но сегодня утром мне стало ясно, что люди-то вокруг были правы. Густое разочарование в самой себе, в нем, в нас… насмешка! Над всеми моими мечтами — все это отдается во мне, множа боль от жестокого предательства.

Я закрываю лицо промокшими, холодными ладонями. Уродливо всхлипываю, задыхаюсь. Сейчас я знаю, выгляжу просто отвратительно слабой, но ничего не могу с собой сделать.

То, что мы любим больше всего, чаще всего нас и уничтожает…

Слава оказывается рядом. Я чувствую жар его тела, запах жасмина усиливается, и меня начинает тошнить. Его руки жгут, оставляя не коже уродливые ожоги — я чувствую себя ничтожеством из-за них. Ужасной, некрасивой, ненужной. Разбитой на миллион частей…

— Убери от меня руки! — ору до боли в связках, пытаюсь скинуть их, но Слава сжимает меня только сильнее.

Встряхивает, как гребаный шар предсказаний. Он давал шуточные ответы на любые вопросы, и что ты хочешь теперь? Какой ответ ты ожидал получить?..

— Дарья! Успокойся, у тебя истерика! Я…

— Убери руки! От тебя воняет ей!

Слава замирает — мой шанс. Я рвусь в сторону, сношу кастрюли и ложки. Звон оглушает, отдает в голову диким эхом, так как внутри, наверно, ничего не осталось. Это как бросить монетку в пустую вазу — что ты получишь?..

Отшатываюсь к окну, сжимая пальцами занавеску. Слава стоит передо мной и настороженно вглядывается в глаза. Он все понимает. Ему не нужно гадать о том, что я сейчас чувствую. Он просто просчитывает, что я сделаю дальше.

А что мне остается делать?..

— У-убирайся, — выталкиваю из себя.

Это сложно. Дико сложно сказать хотя бы слово. И это усилие уходит в воздух. Слава мотает головой.

— Я никуда не уйду, ты в истерике.

Снова всхлипываю, жмусь к окну сильнее. Штора у карниза противно скрипит.

— У-убирайся.

Я больше ничего не могу сказать. Слава тоже молчит, глядя мне в глаза. Видеть его — невероятная агония. Мне кажется, что сейчас у меня лопнет голова… или сердце. То, что от него осталось.

Ребром ладони упираюсь в грудную клетку. По наитию. Мне почему-то кажется, что так станет легче, но нет. Горло все еще давит, дыхания все еще нет. В легкие по-прежнему залили бетон.

Меня трясет.

Становится только хуже.

— У-у-уйди. Не-ене м-могу те-бя ви-и-деть.

Слава прикрывает глаза. В нем нет сердца? Неужели не понимает, что я сейчас… умру?..

Понимает и это тоже.

Он отсыпает на шаг назад, потом кивает и, не поднимая глаза, тихо произносит:

— Я не уйду из квартиры, но буду в гостиной. Когда ты успокоишься, я хочу поговорить.

Я не понимаю, о чем нам говорить. Правда. Не понимаю, зачем это нужно. Не понимаю… за что? Почему он такой холодный и отстраненный? Чем я это все заслужила?

Но спросить не могу. Меня растаскивает — он уходит тихо. Я съезжаю по стенке и закрываю лицо руками, чтобы заглушить рыдания. Пальцы ходят ходуном, а что внутри меня… поймет только тот, кто разом потерял свое сердце. Чье доверие было растоптано, а тот мир, который ты выстраивал всю сознательную жизнь… свалился прямо на голову.

Я вам завидую, если вы не знаете, как это. Тоже правда. Когда-то в детстве я сломала руку, упав с качелей на дереве. Так вот, даже тогда мне было легче, потому что сейчас кажется, словно я сломала все кости разом.

Ничего не осталось…

Мой мир официально рухнул в шесть сорок утра. Светило солнце.