Глава 55. Настоящие

— У меня тоже встречный вопрос, Марк, — цежу я сквозь зубы, — ты тут что забыл? К Фаине притащился на кофеек с моими кексиками?

Рожа у Марка опухла, глаза немного заплыли, а под веками растеклись нехорошие синюшные разводы.

Вместе с ревностью я пугаюсь: ему бы в больницу, но злость перевешивает.

Взвизгиваю, когда Марк делает резкий шаг ко мне, хватает за запястье и рывком увлекает в лифтовую кабину, а после с рыком толкает в угол.

Все-таки сильно у него лицо опухло.

— Я тебя же просил никаких бабских разборок, — цедит он сквозь зубы. — И ты в это время обычно спишь, Оля.

Отворачивается, нажимает на кнопку первого этажа, и двери лифта закрываются.

— И твоя Фая любит поэтов, если что, — огрызаюсь я и поправляю юбку.

Хотела я сказать ему, что стоило бы показаться травматологу, но заговорила опять о Фаине. Во мне сейчас схлестнулись беспокойство и ревность. Ревность пока побеждает.

— Поэты и интеллигенты, — продолжаю я, — а ты… — хмыкаю, — же просто злой бандит, который трахается, как бешеный пес.

Вскидываю подбородок, когда Марк оглядывается. Сколько в нем сейчас ярости! Я ее даже ощущаю кожей и волосками, который приподнялись на руках как от разряда тока.

—Может, мне отыметь сейчас тебя, чтобы ты уже заткнулась, а?

Я возмущенно распахиваю глаза. От угрозы Марка по груди и животу пробегает дрожь и уходит под резинку трусиков.

— Ты на это напрашиваешься, Оля? — он разворачивается ко мне и подходит вплотную, заглядывая в глаза. — ты будешь орать, а я насиловать? Все как по написанному, Оля, да? Все как ты любишь…

— Не смей, — вот тут мне становится страшно.

— Тебя же возбуждают мужики, которые совершенно не понимают слово нет, — поднимает руку к моей шее и палец за пальцем прижимает к коже. Он обезумел за эту ночь. — Те мужики, которые насилуют рукоятью ножа и душат ремнем при глубоком заглоте. Тебе же такое нравится?

Мягко сдавливает мою шею и с угрозой щурится. Зрачки расширяются. Марк заводится от своих же слов.

— Марк… это же… просто фантазии… — сиплю я жалобно, а у самой низ живота тяжелеет, — просто книги…

— Да неужели? Просто книги? — выдыхает мне в лицо. — Да я бы, — сдавливает мою шею сильнее, — другого мужика понял, Оля.

— Ты бы его убил…

— Вот именно, — рычит мне в губы, перекрывая мне кислород, — расчленил на твоих глазах и закопал.

Я завелась.

Под юбкой пульсирует жар, сердце бешено колотится, а паника обратилась в желание и сладкую слабость.

Я хватаюсь за напряженное предплечье Марка в попытке оторвать от себя его стальную хватку, и приоткрываю рот в тихом сдавленном шепоте:

— Марк… это неправильно… Ты же и сам понимаешь…

Неправильно, жестоко, больно и… чувственно и глубоко, будто мы впервые открылись друг другу.

Он — агрессивный, опасный и злой мужик, который может убить человека и прикопать в лесу, а я — глупая слабая женщина, которая любит лгать, изворачиваться и фантазировать о том, насколько насилие может быть сладким и будоражащим. Во мне много высокомерия и тщеславия.

Я и Марк все эти годы нашего брака любили, но настоящих себя не показывали. Хитрили, обманывали, скрывали наши темные стороны, потому что боялись, что настоящие мы друг с другом не будем.

Я убедила его, что хочу рядом заботливого доброго и уютного мишку и приличного семьянина, который и воробья не подстрелит, потому что я «против насилия в этом мире».

Он решил, что ему нужна наивная не целованная девственница, которая от поцелуя может упасть в обморок. Что нужна очаровательная и скромная домохозяйка, которая разговаривает чуть ли шепотом, когда кормит кексиками.

И вот, мы оба в лифте сбросили все маски, и в нашей ненависти и злобе мы, наконец, настоящие.

— Урод, — заявляю я в желании спровоцировать его на новый всплеск агрессии, в которой у Марка совсем мозг перестанет работать.

И он поцелует меня. Против воли. Игнорируя мои слезы удушья и мычание, и этот поцелуй пробьет его череп болью.

Лифт давно уже остановился, а мы и не заметили, как двери с писком открылись и закрылись. Возможно, скучающий охранник сейчас следит за нами и ест на завтрак быстрорастворимую лапшу.

Для нас сейчас ничего и никого не существует. Мы с Марком будто зависли где-то на краю вселенной.

— Да дрянь же ты…

Марк не договаривает. Его оскорбления обрываются рыком и жадным глубоким поцелуем. Когда его напористые горячие губы касаются моих, он разжимает пальцы и позволяет сделать вдох.

У него жар, и он потоком врывается в мой рот, захватывает его и заполняет гортанным рокотом, от которого кружится голова.

Я чувствую на языке и губах вкус крови, и Марка неожиданно ведет в сторону. Он отстраняется, приваливается в стене лифтовой кабины и зажмуривается. Из носа вновь хлещет кровь.

— Тебе надо в больницу… — тяжело дышу.

— Я сам решу, куда мне надо, он отталкивается от стены кабины, будто пьяный, жмет кнопку «открыть двери» и выходит.

— Ты поедешь в больницу! — выбегаю за ним и хватаю за руку, — я тебя, козлина такая, отвезу сама туда! Какой же ты дурак, Марк! Как ты меня задолбал!

Я все еще чувствую вкус его крови на языке. Вытираю губы дрожащей рукой.

— Да ты можешь уже не повторяться, — разворачивается ко мне, — и ты меня тоже задолбала, Оля! Не любишь? — голос гремит. — Сиди и жди адвоката!

— И что… ты тогда оставишь меня в покое? — тихо спрашиваю я.

— Я хочу тебя сейчас… — поднимает руку и сжимает ее в кулак, в ненависти глядя на меня, — Оля, не доводи до греха… я тебя очень прошу.

— А если я хочу довести тебя? — делаю к нему шаг. — Что тогда?