18

18

Я выхожу в коридор. Вдыхаю глубоко прохладный, хлорированный воздух.

За мной следует Николай Евгеньевич, плотно закрывая дверь палаты за собой.

— Какой же он жалкий…

— Но нервы потрепать будет способен, — отвечает с легкой усмешкой Николай Евгеньевич. — Мою старшую сестру муж изводил и после инфаркта.

Я останавливаюсь и оглядываюсь:

— Зачем вы делитесь личным?

— Людей обычно успокаивает то, что и у других тоже есть в семье проблемы, — пожимает плечами.

— А у вас самого какие проблемы? Хотя наверное у строгого главврача все хорошо в семье, — спрашиваю я нервно и грубо. опомнившись, тихо извиняюсь. — Простите. Это… День тяжелый. Нервы шалят. Напряжение… Еще раз извините. Я не должна была на вас срываться.

Я иду по коридору, не оглядываясь, спину держу прямо, но внутри все дрожит мелкой дрожью — от гнева, от гадливости, от адреналина.

За поворотом я выдыхаю и приваливаюсь к стене. Закрываю глаза, и вижу вновь бледное лицо.

Дышу ртом, часто-часто, будто только что вынырнула из ледяной воды. В горле ком, а в висках — дробь молоточков.

Жалкий. Совсем жалкий и слабый. Никчемный и какой-то противный.

Картинка не выходит из головы: серое, обвисшее лицо Гоши, мутные глаза, эта хрипящая лживая мольба... А я? Я была жестока? Слишком?

Мысль обжигает. Нет. Нет, он заслужил. Заслужил каждое слово, каждый холодный взгляд. Но в груди все равно пусто и... стыдно. Стыдно за эту пустоту.

Шаги. Уверенные, тяжелые, ритмично отдающиеся в тишине пустого коридора. Знакомые.

Знаю, кто. Запах предшествует ему — строгий древесный одеколон, смешанный с легкой ноткой антисептика.

Передо мной встает белый халат. Николай Евгеньевич. Невысоко протягивает пластиковый стаканчик с водой. Вода почти до краев, прозрачная, холодная. Конденсат стекает по стенкам.

— Пейте, — говорит он. Голос низкий, ровный.

Берегу стаканчик. Пластик скользкий, мокрый под пальцами. Делаю глоток. Вода ледяная, обжигает горло, смывая ком. Еще глоток. И еще. Холод растекается внутри, приглушая дрожь, проясняя мысли. Вытираю губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, — хриплю.

Он стоит, руки за спиной, смотрит не на меня, а куда-то в пространство над моей головой. Его присутствие не давит. Оно... держит. Как стена, на которую можно опереться, когда ноги подкашиваются.

— Сам разведен, — произносит он вдруг, все так же ровно, будто сообщает о погоде. — Уже пять лет.

Хмыкаю. Звук получается горьким, резким.

— Из-за измен?

Он медленно качает головой. На его обычно непроницаемом лице — легкая, почти неуловимая тень.

— Нет. Жена ушла. К школьной любви. Как только дочь университет окончила. — Пауза. Он смотрит куда-то в прошлое, сквозь серые больничные стены. — Уехали в деревню. Он там, говорят, агроном. Дергал ее за косички в девятом классе. Теперь, видимо, счастливы. Куры, огород... тишина. И счастье.

Прикрываю рот пальцами. Стыд накатывает новой волной, горячей и липкой. Вот же я дура.

— Простите... — шепчу. — Я... я не подумала...

В его темных глазах — ни обиды, ни упрека. Только та же глубокая, усталая ясность.

— Не за что. — Голос мягче. — Просто к слову. Люди не всегда расходятся со скандалами и... предательством. Жизнь бывает разной, Зоя.

Дверь в дальнем конце коридора скрипнула. Высовывается знакомая физиономия медсестры Лены — румяная, с хитрой искоркой в глазах.

— Николай Евгеньич! Вас в пятнадцатую! Срочно! Пациентка Бережная беспокоится, давление скачет! Боится, что помрет и вас не увидит.

Он вздыхает, едва заметно. Кажется, даже его железное спокойствие дает микротрещину под напором больничной суеты.

— Иду, Елена. — Он кивает мне: — До свидания. Держитесь.

Поворачивается, его широкие плечи в белом халате заполняют пространство коридора. Идет к Лене уверенным, быстрым шагом.

Но Лена не уходит. Прижавшись к косяку, она косится на меня, потом на спину главврача, и шепчет ему что-то, явно хихикая. Ее шепот, громкий и игривый, долетает даже до меня:

— Ну что? Позвали на свидание? А? Понравилась же, мы с бабами все видим! С первого взгляда! Да все с вами сразу понятно стало!

Николай Евгеньевич останавливается. Не оборачиваясь. Его спина становится еще прямее, если возможно.

— Лена, оставь эти глупости, — его голос режет тишину, как скальпель. Твердо. Без повышения тона, но так, что у Лены мгновенно гаснет улыбка. Почти.

— Да ладно тебе! — не унимается она, но шепотом уже тише, снова с хитринкой. — Она ж уже почти разведенная баба! Самое время приглашать, пока не очухалась! Пока уязвимая!

И тут Лена поворачивает голову. Прямо ко мне. Ее глаза — веселые, наглые, полные житейской мудрости и бабьего азарта. Она подмигивает! Откровенно, по-дружески хитро. И тут же юрко исчезает за дверью, оставив Николая Евгеньевича стоять посреди коридора с прямой, как струна, спиной.

Он не оборачивается. Не делает ни шага. Просто стоит секунду, две... Потом решительно шагает к лестнице, скрываясь за дверью, что ведет на лестницу. Его тяжелые, мерные шаги быстро затихают.

А я стою, прижавшись к холодной стене, с пустым пластиковым стаканчиком в руке. На губах — странное, неуверенное ощущение. Не улыбка. Еще нет. Но уголки губ предательски дрогнули. После всего этого ада... веселая Лена и ее шутки меня немного согрели.

— Вы точно нашему Волкову понравились, — мимо проплывает вторая медсестра, которая, видимо, нас тоже подслушивала, — и мы не против на вашей свадьбе погулять.

— Какая свадьба, вы чего? — шепчу я. — Вот уж напридумываете…

— Ох, милочка, — смеется, — мы по жизни тут такого навидались, сразу можем сказать, куда все идет… к смерти или к свадьбе, — оглядывается, — так что, не раскисай, у тебя все к свадьбе идет. Не к смерти.