19

19

Кондиционер в кабинете адвоката тихо и монотонно гудит, но холодный воздух не гасит жар под моей кожей. Я сижу напротив Сергея Михайловича, моего спасителя в строгом костюме и с острым взглядом бухгалтера. Его пальцы стучат по полированной столешнице дуба, аккуратно обходя папку с моим делом.

— Итак, Зоя Игнатовна, — его голос, спокойный и методичный, режет тишину. — Основной козырь — вложения. Ваш отец... — он кивает в сторону молчаливой фигуры у окна.

Папа. Он стоит, прислонившись к раме, будто врос в дорогой пиджак цвета хаки.

Его профиль — высокий лоб, пересеченный глубокой морщиной, орлиный нос, упрямо поднятый подбородок, покрытый серебристой щетиной. Седые волосы зачесаны назад.

Глаза, обычно теплые, сейчас — ледяные осколки, устремленные куда-то за пределы дождливого городского пейзажа. Пальцы с крупными, узловатыми суставами мнут переносицу.

— ...производил существенные денежные переводы на личные и бизнес-счета Георгия Ивановича в период становления его компании, — продолжает адвокат. — Через архив банка мы поднимем все транзакции. Доказательная база будет железной. Полагаю, суммарно...

— Даты назову, — папин голос, низкий и подземный, как гул поезда в тоннеле, неожиданно заполняет комнату. Он не поворачивается. Просто кивает, медленно, как памятник, скрипя позвонками. — Каждую дату. Сумму. Назначение платежа. «На развитие», «на оборудование», «на аренду»... — Он наконец отрывается от окна, поворачивается. Его взгляд, тяжелый и полный давней горечи, находит меня. — Очень нехороший человек. Гадина. — Слова выдавлены сквозь зубы, тихо, но с такой ненавистью, что по спине пробегают мурашки. С моей внучкой… А Римма-то куда смотрела? Опозорили меня перед всеми родственниками

Сергей Михайлович лишь поднимает бровь, делая пометку в блокноте перьевой ручкой. Скрип пера по бумаге — единственный звук на секунду.

— Это ключевое, но не все, — вставляю я, чувствуя, как гнев придает моему голосу металлические нотки. — Мои личные сбережения. Те самые, что я копила годами на кругосветку... до свадьбы, — вздыхаю, — у меня были такие планы… — Эти деньги тоже ушли в его «перспективный проект». На «временные трудности». — Горькая усмешка сама вырывается наружу. — Если сложить папины вливания и мои кровные... получается чуть больше пятидесяти процентов уставного капитала его нынешней «империи».

Адвокат откладывает ручку. Его глаза, холодные и расчетливые, сверкают.

— Этого более чем достаточно. Сегодня же подаем заявку на арест всех счетов Георгия Ивановича, включая семейные. Параллельно команда аналитиков и юристов наведываются в его бухгалтерию и архив. Фиксируем все. До последней копейки.

Папа подходит к столу. Его крупная, теплая рука ложится поверх моей. Шершавая кожа, запах старой кожи и чего-то горького — можжевельника или лекарств.

— Зоюшка, — его шепот грубый, но теплый. — Кинуть клич надо. Сейчас же. По всем его партнерам, подрядчикам, кредиторам. Пусть знают: идет дележ. Проекты встанут. Деньги зависнут. Пусть дергаются.

— Да, — киваю, чувствуя, как учащается пульс. — И пусть знают еще кое-что. После развода... мою долю бизнеса я выставлю на торги. Первым предложу его злейшим конкурентам. За символическую плату. Чтоб знал, как предавать.

Глаза папы сужаются, в уголках губ появляется что-то похожее на свирепую усмешку.

— Помогу. Контакты найду. Телефоны тех, кто его люто ненавидит, — Он замолкает, наклоняется ко мне так близко, что чувствую его дыхание с легким ментола. Шепчет так тихо, что только я слышу, сквозь зубы: — Я же говорил тогда... не связывайся с этим наглым хамлом. Выскочкой. Без роду, без племени.

Воспоминание всплывает, яркое и колкое: папин кабинет, запах сигар, Гоша, молодой, самоуверенный, в дешевом костюме, но с горящими глазами. Папа хлопает его по плечу: «Очень перспективный молодой человек! Умница! Думаю, даже в завещание тебя впишу, зять!»

— Потом ты назвал его «очень перспективным молодым человеком», — тихо напоминаю я, глядя ему прямо в глаза. — И про завещание говорил.

Папа резко отдергивает руку. Его лицо темнеет, скулы напрягаются.

— Никакого ему теперь завещания! — рычит он, ударяя кулаком по подлокотнику кресла. Звук глухой, но мощный. — Псу под хвост! Чтоб сдох он, подлец!

— Нет, пусть живет, — медленно проговариваю я. — Пусть живет в новых реалиях, папа.

— Римма же его подберет, — папа зло щурится, — какая же она дурная баба… Как была идиоткой, так ею и осталась.

— Пусть забирает Гошу, — не отвожу взгляда. — Вместе с Аней. Может, тебе ее будет жалко… она ведь твоя дочь…

— Да кинут они его, как только обанкротится, — папа кривит губы, — а Аньку я отправлю с глаз долой куда-нибудь подальше, — шипит, — позорище мелкое

Папа даже сжимает кулаки, раздувая ноздри.

Он очень любил Аню. Тоже считал ее ангелочком, а теперь дедушку тошнить от внученьки.

В этот момент в моей ладони, сжимающей телефон, начинается вибрация. Незнакомый номер. Электрический разряд пробегает по коже. Кто это может быть.

Поднимаю палец, прося тишины, и принимаю вызов.

— Алло?

— Зоя Игнатовна? — Голос в трубке... низкий, ровный, с той самой властной ноткой, что может успокоить любой хаос. Узнаю его сразу. Николай Евгеньевич. — Волков беспокоит. Главврач первой городской больницы.

Сердце почему-то стучит громче. Адвокат и папа замерли, наблюдая.

— Здравствуйте, Николай Евгеньевич.