22

22

Пальцы Риммы шарят по моей груди, застегивая рубашку. Пуговицы выскальзывают из дрожащих пальцев. Я пытаюсь помочь, но рука — ватная, непослушная. Просто висит плетью.

— Все хорошо, Гошенька, — ее шепот шипит у самого уха, горячий и сладковатый от помады. — Тише, тише. Все сделаю сама. Теперь я с тобой.

Она тянет меня за руку, заставляя сесть. Кровать скрипит жалобно. Мир плывет перед глазами — белые стены, серая плитка, ее лицо, расплывшееся в торжествующей улыбке. В висках стучит — тук-тук-тук, будто маленький молоточек бьет изнутри. Голова тяжелая, как чугунный котелок.

— Видишь? — Она наклоняется, ее дыхание пахнет кофе и чем-то кислым. Глаза — блестящие, ненормально возбужденные. — Все предали. Зоя, дети... даже твои партнеры, наверное, уже шепчутся. Но я — нет. Я с тобой. Верная. Как должна была быть с самого начала. — Ее ладонь гладит мою щеку. Прикосновение вызывает мурашки отвращения. — Они накинулись, когда ты был слаб. Зоя — она же бессердечная эгоистка! Специально упекла тебя сюда, пока ее адвокаты грабят тебя! Но теперь... теперь у нас есть шанс. Ты понял? Наш шанс.

Боже, какая же она сумасшедшая. Но... кто еще остался? Один в этой палате, с трясущимися руками и туманом в голове? Зоя отобрала все.

Отчаяние — холодное и липкое — обволакивает горло. Я не могу остаться один. Не с этим страхом в груди, не с этой слабостью. Даже эта прилипала... лучше, чем пустота. Ложь срывается с губ сама, привычная, как дыхание:

— Рим... — Голос хриплый, слабый. Я делаю вид, что с трудом фокусируюсь на ее лице. — Только сейчас... в этой жути... я разглядел тебя. Настоящую. Ту, которая нужна... мужчине. Сильную. Верную.

Ее лицо расцветает. Буквально. Глаза становятся огромными, влажными. Губы дрожат. Она похожа на девочку, получившую самую дорогую куклу.

— Гоша! Милый! Я же знала! — Она бросается на меня. Ее руки обвивают шею, губы — липкие, жаркие — прилипают к моим. Я замираю. Вкус ее помады — приторно-сладкий, искусственный.

Язык скользит по моим губам, настойчивый, влажный. Отвращение подкатывает волной. Я сжимаю зубы, не открывая рта, терплю. Ее тело прижимается ко мне — мягкое, податливое, пахнущее немного потом и пудрой. Дышу ртом, стараясь не вдыхать этот запах. Лишь бы скорее кончилось. Лишь бы она отцепилась.

Она наконец отстраняется, запыхавшаяся, сияющая. Пальцы дрожа, когда она гладит мою щеку.

— Я буду для тебя идеальной женой, Гошенька. Лучшей! Наконец-то... наконец-то мои мечты сбываются. Мы будем счастливы. Я все устрою.

Идеальной женой? Ты? Своими истериками и завистью? Ха. Временное пристанище, Римма. Пока не встану на ноги. Пока не вырвусь из этой ямы.

Стараюсь дышать глубже, но воздух словно густеет. В груди давит. Перетерплю. Надо перетерпеть.

— Помоги... встать, — прошу я, делая вид, что опираюсь на нее. Мои ноги подкашиваются, когда она поднимает меня. Весь мир качнулся. Опираюсь на ее плечо, чувствуя костлявую ключицу под тонкой тканью блузки. Шаг. Еще шаг. Каждый — пытка. Ноги ватные, пол скользкий. Она ведет меня к двери, ковыляя рядом, вся напряженная, важная, как будто ведет спасенного героя.

Дверь открывается в шумный, яркий коридор. И сразу — он. Николай Евгеньевич. Стоит, словно ждал, заложив руки за спину. Белый халат безупречен. Взгляд — холодный, оценивающий, как сканер. Смотрит на меня, на Римму, цепляющуюся ко мне. На губах — едва уловимая кривая усмешка.

Римма тут же взрывается:

— Увожу его! Насилу дождалась! Из этой конуры, где одни мясники да дилетанты работают! Чуть не угробили человека!

Николай Евгеньевич даже не моргнул. Он просто проходит мимо нас, не спеша. Его плечо чуть косается моего. Запах — строгий одеколон, лекарственная стерильность. Сильный запах. Он бросает через плечо, голос ровный:

— Кстати, Римма Игнатовна. На вас тоже подан иск. За клевету. За оскорбления медперсонала. — Он останавливается, поворачивается. Улыбается. Широко. Бесстыже. — Готовьтесь. Репетируйте оправдания. Мне очень нужен ремонт в правом крыле. Ваши штрафы — отличный стартовый капитал. — Взгляд скользит ко мне. — Вам же, Георгий Валерьевич, желаю... скорейшего восстановления. Оно вам очень понадобится. Развод, знаете ли... нервная процедура.

Этот самодовольный ублюдок! Как он смеет?! С таким высокомерием смотреть?! Ярость — внезапная, белая, жгучая — подкатывает к горлу. Я слабо, но резко отталкиваю Римму, делаю шаг к нему. Голос хрипит, срывается:

— Ты чего так на меня смотришь, а? Проблем захотел? Я тебе покажу...

Николай Евгеньевич не отступает. Его улыбка становится только шире, опаснее. Глаза сужаются.

— Ой-ой. Не нервничайте, Георгий Валерьевич. Вам сейчас противопоказано. Иначе — не микро-, а самый настоящий инсульт получите. А вам надо быть на ногах. Судья не будет ждать, пока вы... восстановитесь. — Он делает паузу, наслаждаясь моментом.

В этот момент в его кармане резко вибрирует телефон. Мелодичный, деловой гудок. Он не сводит с меня глаз, достает аппарат, подносит к уху. Его взгляд — насмешливый, пронзительный.

— Да, Зоя? — говорит он громко, отчетливо. Намеренно. — Через час освобождаюсь. Жду. — Пауза. Он смотрит прямо в мои глаза, и в его взгляде — торжество, вызов. — Кстати, Георгия выписывают сегодня.

Зоя... и он? Уже?! Пока я тут... с этой... прилипчивой мымрой… Предательство. Новое. Острое.

Мир сужается до точки. Темнеет в глазах. Сердце колотится бешено, гулко в ушах. Начинаю трястись — мелко, беспомощно, как в лихорадке. Грудь сжимает тисками, воздуха не хватает.

— Гоша! Гоша, милый! Не слушай его! — Римма снова прилипает ко мне, обвивает руками, прижимает мою трясущуюся голову к своей костлявой груди. Ее шепот горячий, лихорадочный: — У тебя теперь есть я! Я! Зоя — прошлое! Она тебя предала! Мы будем счастливы! Я обещаю! Обещаю…

Ее слова тонут в гуле крови. Я закрываю глаза. Отвращение. Злоба. Бессилие. И ледяное понимание: эта сумасшедшая — мое единственное, жалкое пристанище. На сейчас. Перетерпеть. Надо перетерпеть. Пока не наберусь сил.