5

5

Тени от заката уже ложатся длинными полосами на ковер. Я стою перед трюмо.

В спальне пахнет моими духами – «Шанель №5», горьковатыми и стойкими, и легкой пылью от пудры, которую я только что нанесла.

Пальцы автоматически втирают крем в тыльную сторону ладони, где кожа уже не та, что в двадцать. Губы подчеркнуты помадой – алой, как кровь под тонким льдом моего спокойствия.

Тихий скрип двери – и она здесь. Без стука, конечно. Как всегда.

— Тетя Зоя! — Голос Ани – колокольчик, нарочито звонкий, слишкомгромкий. — Я пришла пораньше, чтобы с тобой побольше побыть! — Она уже скользит ко мне, обвивает руками сзади, прижимаясь щекой к моей спине.

Ее запах – дешевые сладкие с ванилью и молочной карамелью. Я не двигаюсь, глядя в зеркало на ее отражение, прилипшее к моему.

— Я соскучилась…

Я нянчила ее. Меняла памперсы. Играла с ней в прятки и заплетала косы. Она была мне как дочка, но родные люди тоже могут быть подлыми сволочами.

— Анечка, — отзываюсь я ровно, делая вид, что поправляю прядь у виска. Мои глаза цепляются за ее уши. — Ой, какие серьги красивые! Новые? — Голос звучит искренне, почти восхищенно. — Прям под цвет твоих глаз…

— Да, новенькие, — Аня отстраняется на шаг, но не отходит, а поворачивается к зеркалу рядом со мной. Ее лицо расцветает самодовольной улыбкой. Она поднимает подбородок, любуясь своим отражением. — Да, мне сказали, что топазы — ангельский камень. Ну, а я и есть ангелочек, — смеется она, бросая мне в зеркале лукавый взгляд. — Самый сладкий ангелочек.

Фу.

Тошнота накатывает, но я улыбаюсь. Если Гоша купил мне то колье, то Аню пробьет сегодня дикая ревность и зависть.

Сегодня я подарком Гоши укажу мое и ее место. Я — жена, а она та, на ком серьезно сэкономили.

Аня специально встала так, чтобы в одном зеркальном поле были мы обе. Контраст кричащий. Ее кожа – гладкий персик, без единой морщинки, глаза сияют молодой наглостью. Мои волосы, уложенные с вечерней тщательностью, выдают у виска серебряные нити Уголки губ, веки – все несет отпечаток прожитых сорока лет.

Аня ловит мой взгляд в зеркале, ее улыбка становится чуть шире. Самодовольная дрянь.

Пришла ко мне после моего мужа и играет саму невинность. Ядовитую невинность, рядом с которой я всегда вспоминала сколько мне лет.

— Такой у тебя щедрый парень, Анечка, — говорю я, поворачиваясь к трюмо, беру кисть для румян. Мои пальцы не дрожат. — Не каждый так балует.

— Ой, да! — Она кокетливо взмахивает ресницами, снова любуясь серьгами в зеркале. Легкое белое шифоновое платье подчеркивает ее хрупкость, невинность. Идеальный фон для голубых топазов, которые ловят свет и бросают блики при каждом ее движении. — Он у меня... такой нежный, тетя. И ласковый. И страстный. — Она делает паузу, томно прикрывая глаза. — Я его так люблю, что аж в груди сжимает, когда о нем думаю. Прямо дышать тяжело от счастья…

Каждое движение головой – демонстрация серег. Она играет открыто, нагло, наслаждаясь своей ролью «ангелочка».

Вот же извращенка.

— Ну когда же мы наконец этого загадочного мужчину увидим? — спрашиваю я, нанося румяна легкими касаниями. Голос – легкая досада, смешанная с любопытством. — Столько догадок, интрига… Неужели он так стесняется нашей семьи?

Аня не отвечает сразу. Она подходит ко мне сзади, ее пальцы – прохладные, навязчивые – касаются моих волос.

— Давай я тебе помогу уложить? Тут одна прядка выбилась, — говорит она, уже беря расческу без спроса. Ее дыхание касается моей шеи. Меня слегка мутит от ее близости и запаха. — Однажды увидите, тетя. Обязательно. — Голос становится мечтательным. — Просто сейчас… мы наслаждаемся друг другом. Тайной. Чувствами. — Она аккуратно закалывает прядь шпилькой. — Однажды, — шепчет она почти у моего уха, и в этом шепоте слышится торжество, — я обязательно надену белое платье. Настоящее. Просто сейчас… не время. А вас, — смотрит на меня через отражение, — я обязательно приглашу на нашу свадьбу…

Белое платье. Свадьба. Мое место. Холодная гиря ярости бьет по ребрам изнутри. Я вижу ее взгляд в зеркале – уверенный, жадный.

Дверь спальни с треском распахивается.

— Мам! — Вваливается Ваня, мой шестнадцатилетний сын. Шапка темных волос взъерошена, в руках смартфон. Он бросает презрительный взгляд на Аню, прилипшую ко мне. — О, прилипала тут! — фыркает он. — Мам, я к Сашке. На турник. Не могу я на этом вашем скучном ужине торчать, честное слово!

Лицо Ани искажается возмущением, на щеках выступает румянец злости.

— Ваня! Что ты такое говоришь?! — восклицает она, голос дрожит от фальшивого негодования. — У твоего папы и мамы сегодня годовщина! Двадцать лет вместе! Да, может, тебе скучно, но это важно! Это уважение!

Я медленно поворачиваюсь от трюмо. Смотрю не на Аню, а на Ванечку. На его упрямый, недовольный подростковый взгляд. Аня уже начала воспитывать моего сына? Уже раздает указания, как ему себя вести в моем доме?

— После подарков и поздравлений, — говорю я Ване абсолютно флегматично, поправляя ворот блузки, — можешь идти к друзьям.

— Ну хоть так, — фыркает и исчезает.

— Тетя Зоя, ну как же можно? — начинает она с осуждением в голосе. — Так потакать… Такие моменты, семейные праздники… Их нужно ценить! Нельзя быть такой… такой доброй с подростками. Они распускаются!

Поворачиваюсь к ней полностью. Смотрю прямо в ее ангельские, подколотые топазами глаза. Мой взгляд – лед.

— Аня, милая, — говорю я тихо, но так, что каждое слово падает, как камень. — Пока у тебя нет своих детей… Ты не поймешь.

Она вздрагивает, словно от пощечины. Самодовольство слетает с ее лица, сменяясь внезапной, дикой ревностью. Ее глаза темнеют, скулы напрягаются. Она делает шаг ко мне, перебивая, голос резкий, как стекло:

— Будут! — выкрикивает она, и в этом крике – вся ее злоба, вся зависть к моей жизни, моему дому, моим детям. — У меня обязательно будут дети! Свои! Обязательно!

— Конечно, дорогая, — произношу я почти ласково. — Конечно будут. Всему свое время, но пока… ты только наслаждаешься тайными встречами, романтикой…

— А, может, я уже беременна? — Аня перебивает меня и кладет руку на плоский живот, глядя на свое отражение. Краснеет, — Мы же часто… забываем о защите…