Глава 37

Я не знаю зачем Кирилл продолжает оправдываться. Он умный мужчина. Не может не понимать, что слова здесь не помогут. Ничего нем уже не поможет.

Он будто пытается склеить разбитую вдребезги вазу. Куда там… на ней не просто пару трещин, она — в крошку.

— Между нами ничего не было, Таисия. Я клянусь!

— Между тобой и Ольгой — возможно, — массирую виски, пытаясь унять пульсирующую боль. — Но ты очень четко дал понять свое отношение к изменам. Все так живут, верно?

Интересно, настанет когда-нибудь время, когда эти слова перестанут обжигать горло? Слова и то, с каким равнодушием они их произносят. Все они. Словно это само собой разумеющееся, а я лишь слишком остро реагирую.

— Это были твои слова, Тая, — ощетинивается он и тут же уже более спокойно добавляет: — По крайней мере, я думал, что это твои слова. Не знаю, как она подделала твой голос, но…

— Что именно было на той записи? — перебиваю его на полуслове.

— Ваш разговор с Ольгой. Вы обсуждали твои отношения с Нечаевым. Ты оправдывалась, а сестра тебя осуждала. Нда…, — протягивает он, будто только сейчас понимает насколько странно это выглядит, — думаю, это сразу должно было меня насторожить.

— Это было видео?

— Нет, просто звук. Кажется, с диктофона. Она сказала, что тайком включила его на телефоне, чтобы принести мне доказательства. Дескать, будь это любой другой мужчина, она бы не стала сдавать родную сестру, но узнав, что это Нечаев она опасалась, что тот использует тебя, чтобы навредить моей карьере.

— Какая удивительная забота, — выдавливаю из себя, пытаясь подавить рвотный рефлекс.

Мне кажется, я даже моргать перестаю. Понимаю, что стоит хоть на секунду прикрыть глаза, перед ними тут же материализуется четкая картинка того, как проходил их разговор. Я слишком часто видела свою сестру «в деле». Поэтому отчетливо представляю, как ее пальцы заботливо ложатся на руку моего мужа, а искренние глаза заглядывают прямиком в душу. Уверена, она мягко поглаживала ткань его пиджака, рассказывая как сочувствует ему. Что он заслуживает большего. Верности. Любви. Восхищения.

От последнего слова меня пробирает настоящим мороком и я в отчаянии трясу головой, чтобы прогнать от себя все видения. Кристаллы, вплетенные в прическу, не выдерживают такого жестокого отношения и с глухим стуком разлетаются по ламинату. Я бы многое отдала, чтобы и от воспоминаний можно было избавиться так же легко. Но как ни тряси головой, это никуда не исчезнет. Их предательство, моя боль, эта беспощадная ложь… навсегда с нами.

— Что конкретно было на той записи? — выдавливаю сухо.

Понятия не имею откуда взялась уверенность, что Кирилл дословно помнит тот разговор. Он был пьян. Это было два года назад… Но когда он выдает мне точную цитату, я не удивляюсь. Видимо, не зря он столько лет тренировал память на огромных предвыборных речах. Впрочем, я эти слова тоже вряд ли забуду и после смерти. По крайней мере, уже больше десяти лет они преследуют меня в кошмарах и наяву.

— Это не фальшивка, — голос дрожит от осознания, что прошлое снова настигло меня. — Оля не подделывала голос.

Воеводин хмурится, силясь понять с чего я вдруг созрела на чистосердечное признание и я поспешно добавляю:

— Там наверняка была нарезка. Нечаева мы точно не обсуждали с ней, как и мои измены. Хотя бы потому что их не было…

— Я знаю. Теперь я знаю, Таисия, — мрачнеет муж, стискивая зубы.

— Мы обсуждали нашего отца. По крайней мои реплики были о нем.

Я никогда не рассказывала Кириллу о своей семье. Точнее, о причинах, по которым мы практически не общались. Они были на нашей свадьбе, иногда мы созванивались по праздникам. Тысячи семей по всей стране живут точно так же. Правда, не у каждой из них в анамнезе есть маленькая трагедия…

Сколько себя помню, у мамы всегда были проблемы с доверием. Она буквально «вынюхивала» папину одежду, не стеснялась звонить моим подругам, чтобы уточнить точно ли я была с ними и практиковала «неожиданные визиты» к отцу на работу. Сначала папа посмеивался над ее попытками постоянно уличить его в многочисленных изменах, но ее мания лишь усугублялась и он настоял на том, чтобы она пошла к врачу.

В то время психологи были не так популярны, по крайней мере в нашем маленьком городке. А вот психиатр в местной поликлинике имелся. Ей поставили какой-то заумный диагноз, прописали довольно сильные препараты и дали настоятельные рекомендации всячески беречь ее психику, чтобы болезнь не прогрессировала.

После школы нам с Олей было велено сразу бежать домой, чтобы не провоцировать маму на срывы. Мы бросили все секции, практически перестали видеться с друзьями. Отец работал дальнобойщиком и был главным кормильцем семьи, поэтому оставить работу и сопутствующие командировки не мог, но обещал начать подыскивать работу в нашем городе.

Два года мы жили в таком аду. Подростковый возраст — самое время наслаждаться жизнью и веселиться с друзьями, но мы почти не выходили из дома, не считая школы.

Я делаю паузу, чтобы собраться с мыслями и Кирилл, будто чувствуя, что кульминация моего путанного рассказа вот-вот случится — замирает. До этого он теребил рукав своего пиджака, а сейчас даже дышать, кажется, перестает.

— А потом я нашла его вторую семью. Случайно. Из-за отсутствия общения со сверстниками, я проводила много времени в соцсетях и одним, отнюдь не прекрасным вечером, наткнулась на профиль молодой женщины. Сначала я, признаться, подумала, что мужчина, присутствующий на многих ее фото — брат близнец моего отца. Но потом поняла, что брат как раз есть у меня, хоть и не близнец. Мальчику тогда было лет пять и он был безумно похож на папу. Но будучи наивной девочкой, я до последнего надеялась на то, что у всего этого будет какое-то логическое объяснение. Не знаю как я дожила два дня до его возвращения и не взорвалась от переполняющих меня чувств. Все это время я надеялась, что папа вернется и мы вместе посмеемся над ситуацией.

— Но вы не посмеялись, — мрачно отзывается Кирилл.

— Нет, — мотаю головой и чувствую, как снова проваливаюсь в этот кошмар. Если я думала, что наша жизнь до этого была адом, то после того, как правда всплыла, все стало еще хуже. И виноватой в этом, естественно, была я. — Первым делом отец, естественно, поинтересовался не успела ли я ляпнуть что-то маме. Оправдываться он даже не пытался. Наоборот, считал, что заслуживал похвалы и почета за то, что не шляется каждый раз по новым бабам, а все эти годы изменял с одной. Даже не изменял, нет. Просто был. Жил. Любил. Потому что, — делаю театральную паузу, — все так живут. Моногамия сама по себе противоестественна. И да… именно тогда он попросил меня не делать из этого драму.

Кирилл со свистом выдыхает и воздух между нами буквально на глазах пропитывается горьким осознанием. Мы оба покорно сыграли свои роли. Могла ли я заподозрить что-то неладное, когда Оля решила поговорить об отце? Возможно.

Она знала, что эта тема — мой главный триггер и мы старались ее не касаться. В прошлом это часто приводило к жарким спорам и взаимным обвинениям. Но тем не менее, я все равно попалась не ее удочку и процитировала ту фразу отца. Помню, меня еще удивило, что она могла ее забыть. Как так? Как это, вообще, возможно? Мне кажется, это жалкое оправдание в мою кровь впиталось и словно неизлечимый вирус, будет преследовать до конца жизни. Но я была настолько рада, что не уловила обвинительные нотки в ее голосе, что без задней мысли поддержала разговор.

— Ты рассказала маме? — тихо интересуется Кирилл.

— Естественно, — прикрываю глаза. — Я была уверена, что это принесет ей облегчение. Она столько лет чувствовала, что что-то не так. Всегда подозревала. Не знаю, что это было — интуиция, или папа все-таки был не так аккуратен. Но я думала, что узнав правду, она перестанет принимать таблетки и сможет вести нормальный образ жизни. Мы все сможем…

Но все пошло не так. Абсолютно все. Таблетки она пить не перестала, а наоборот… выпила слишком много.

В тот день я первой вернулась из школы и нашла маму без сознания. Рядом валялись пустые пузырьки с ее лекарствами и еще несколько блистеров. Она тогда всю домашнюю аптечку опустошила. Благо у нас никто не страдал серьезными заболеваниями и каких-то опасных лекарств не было. Доктор впоследствии сказал, что такие действия приведут скорее к тому, что откажет печень, чем к летальному исходу. Ей промыли желудок, подержали в больнице несколько дней и отпустили домой… к семье. Я была уверена, что мама потребует развод, но она не смогла. Или скорее не захотела.

Так наша жизнь перешла на новый круг ада. И винили все почему-то меня. Не отца, который несколько лет обманывал жену, а меня, которая решила рассказать правду. Даже мама… Она часто говорила мне, что лучше бы я ей ничего не говорила.

Один раз я даже нашла в ванной нож. К счастью, она так и не решилась им воспользоваться. Испугалась тогда жутко. Причем, мама расстроилась, что обнаружила его я, а не папа. Я так понимаю, это было очередной попыткой показать ему, как ей плохо. Она хотела, чтобы он испугался, чтобы выбрал, наконец, нашу семью… Но я вновь испортила ее планы. Плохая, плохая дочь!

Родители постоянно ссорились, мама начала пить, скатилась в депрессию. Отец несколько раз пытался уйти из той семьи, но через какое-то время все равно возвращался. У него случился инсульт на этой почве. И снова виновата была я. Потому что из-за меня ему пришлось метаться между двумя семьями. Из-за моей правды.

Нет, вслух меня никто не обвинял. Разве что мама, когда выпьет… Но даже Оля, кажется, меня осуждала. Особенно когда я решила переехать в другой город. Она настаивала на том, что мы не можем бросить родителей одних, что без нас они не справятся и это теперь наша ответственность… Немного двулично, да? Особенно если учесть, что сама она выбрала столичный вуз. Родителям было не по карману учить нас обеих. Еще бы — папе же надо было как-то и о второй семье заботиться! Поэтому дедушка продал дачу и часть денег потратил, чтобы оплатить Ольге первый курс. Отец обещал подсобирать немного за этот год, да и она планировала взяться за ум и перевестись на бюджет. Но в летнюю сессию ее отчислили.

Она хотела кому-то заплатить за перевод на бюджет, но своих накоплений ей не хватало. Сестра снова пришла к дедушке, зная что деньги с продажи дачи у него еще остались. Но он ей отказал, сказав, что это уже моя часть. Там было совсем немного, но так как я выбрала университет попроще и смогла пройти на бюджет, их как раз хватило на первое время. Потому что мне, в отличие от Ольги, никто не собирался оплачивать даже проезд туда. Я уже молчу о том, что мне нужны были хоть какие-то средства на ту же еду и учебники. Оле пришлось вернуться домой. Какое-то время она пыталась уговорить меня поступить в нашем городе, но я была непреклонна.

Не могла. Не могла смотреть на это каждый день. Я даже предложила маме уехать со мной, снимали бы вместе квартиру. Я бы нашла подработку, да и она бы могла выйти хотя бы продавцом. Мы бы справились. Было бы сложно, но мы бы справились. И тем не менее, она отказалась. Она не могла без отца… Она его любила. До безумия.

Я ловлю на себе сочувствующий взгляд Кирилла и задыхаюсь:

— Это больная любовь. Неправильная. Любовь должна приносить счастье. Быть твоей опорой. Чем-то светлым. А когда она сжигает… Когда из-за нее тебя выворачивает и пропадает всякое желание жить… К черту такую любовь!

Последние слова я буквально выплевываю и морщусь. Кажется, я и сама не знаю о ком сейчас говорю — о своих родителях, или все-таки о нас?

Впрочем, какая разница? Вывод-то все равно один… к черту такую любовь!!!

Земля под ногами покачивается, будто мы неожиданно оказались в эпицентре землетрясения. Не сильного. Так… в масштабах одной маленькой семьи. В глазах темнеет от ощущения безысходности и я прикрываю их, пытаясь урвать хотя бы пару секунд передышки.

Делаю несколько глубоких вдохов, которые, естественно никак не помогают. Внутри все по-прежнему кровоточит и гноится. Это слишком больно. Воспоминания о родителях, наложенные на свои собственные полосуют меня наживо.

Чувствую, как в уголках глаз собирается предательская влага, а в следующее мгновение щеки обжигает от его прикосновения. Пальцы Воеводина жалят мою кожу, будто он не слезы растирает, а кислоту. Прикосновение длится меньше секунды. Клянусь, я отпрыгиваю от него мгновенно, но даже за эти жалкие мгновения та хрупкая стена внутри меня, что хоть как-то отделяла от безумия, успевает разлететься в щепки. Распахиваю глаза и проваливаюсь в ледяные озера, до краев наполненные болью и безысходностью. Кажется, именно в этот момент Кирилл, наконец, понимает, что прошлое уже не вернуть.

— Черт возьми, Таисия… Мне жаль, — произносит сочувственно. — Но ты не виновата. Ты же понимаешь, что ты ни в чем не виновата?

— Скажи это моей семье, — горько усмехаюсь. — Всем им. Даже брату… Видимо, решив, что испытала мало хейта от родственников, я решила его найти. Тогда я только закончила учебу и устроилась на первую нормальную работу. Я знала, что мне особо нечего ему предложить, но хотела хоть как-то поддержать его. Все эти годы я переживала, что испортила ему детство. Впрочем, судя по его реакции, переживала не зря. Он даже слушать меня не захотел. Послал куда подальше. Юношеский максимализм во всей красе…

Кирилл открывает рот, чтобы что-то еще сказать, но я лишь мотаю головой. Хватит. Самое главное мы выяснили, а все остальное уже не имеет значение. Перехожу из состояния отчаяния в состояние апатии. Я рада, что мы поговорили. Рада, что наконец, спустя столько времени у меня появились ответы на мои многочисленные вопросы. Но почему-то легче от этого не стало. Абсолютно. Наивно было думать, что правда избавит меня от боли.

— Ты поэтому сбежала? — интересуется Кирилл.

— Я сбежала, потому что заставил меня поверить, что ты мне изменил, Кирилл! Думаешь, если бы не история моих родителей, то я бы сделала вид, что ничего не произошло?

Из горла вырывается горький колючий смех и Воеводин морщится, будто этот звук дырявит его барабанные перепонки.

На самом деле, Кирилл отчасти прав. Не в том плане, конечно, что я бы простила его, если бы перед глазами не стоял печальный образ родителей, но… Я до ужаса боялась повторить судьбу своей матери. Когда любовь пересиливает все. Сжигает изнутри. Она так сильно любила отца. До такой степени боялась его потерять, что пытаясь всеми силами сохранить брак, разрушила себя.

Да, папа стал первопричиной ее саморазрушения, но она навредила себе не меньше. В тот момент, когда решила, что ни семья, ни собственное достоинство, ни гордость… ничто не перевешивает ее безумную любовь на чаше весов.