Глава 38

Эту ночь я сплю беспокойно. И утром чувствую себя под стать. Мишаня совсем не слезает с рук, будто на подсознательном уровне чувствует как важно мне сейчас ощутить, что есть и нормальная любовь, правильная. Что не вся любовь причиняет боль. Не вся заставляет страдать.

Я тискаю его до беспамятства, валяюсь с ним на ковре и читаю книжки, зацеловываю и тысячу раз повторяю, как я его люблю.

Няня несколько раз порывается его забрать, но вместо этого я придумываю ей какие-то нелепые задания, лишь бы нас оставили в покое. В итоге на обед у Миши три вида супа на выбор, а его игрушки рассортированы по коробкам едва ли не алфавитном порядке. А все потому что Екатерина Васильевна человек старой закалки и ни в какую не соглашается просто попить чай на кухне и отдохнуть.

Кирилл, к моему облегчению, целый день пропадает на работе. Не знаю, действительно ли у него такие важные дела, что он даже на обед не заезжает, или же ему тоже нужно время, чтобы осмыслить все произошедшее. Что-то мне подсказывает, что вчера мир в очередной раз разрушился не только у меня.

Но даже несмотря на его отсутствие, я все равно постоянно мысленно возвращаюсь к нашему разговору. Снова и снова воскрешаю в памяти события того дня, пытаясь «закрасить» их новыми красками. Но к сожалению, это ни черта не работает. Как я ни пытаюсь себя убедить, что все это была дешевая постановка и что на самом деле между ними ничего не было, легче мне не становится. Раз за разом, этот образ врезается в мое сердце, оставляя там все больше зияющих дыр.

Вечером заваливаюсь спать вместе с Мишей. Обычно я еще какое-то время читаю, складываю игрушки и занимаюсь собой, но сегодня на это просто нет сил. Многочасовая прогулка и активные игры с малышом отзываются в теле приятной усталостью. А если добавить туда моральное истощение после вчерашнего разговора с Кириллом, то сразу становится понятно почему я отключаюсь, едва голова касается подушки.

Кошмары, как и всегда, не заставляют себя ждать и уже через какое-то время я просыпаюсь от собственного немого крика. Хотя нет… кажется, совсем не немого.

Я дезориентирована и не сразу понимаю, что звук идет не из моего горла. Лихорадочно верчу головой по комнате и наткнувшись взглядом на пустую кроватку сына, покрываюсь испариной.

— Таисия, Таисия, проснись, — доносится до меня голос мужа. Издалека. Словно моя голова лежит не на подушке, а под ней.

— Что… что происходит?

В горле настолько сухо, что я с трудом ворочаю языком. В глаза словно песок насыпали и я только чудом различаю силуэт Кирилла со свертком в руках. И лишь когда этот сверток снова начинает хныкать, до меня доходит, что у него на руках Миша.

— Что ты здесь делаешь?

Паника простреливает в сердце и я одним рывком поднимаюсь на кровати. Голова кружится от такого резкого движения и я снова заваливаюсь назад. Господи, да что со мной происходит? Воеводин пытается украсть моего сына, а я даже встать с кровати не могу!

— Миша плакал, — тихо произносит Кирилл. — Ты, видимо, слишком крепко спала и…

— Он, наверное, голодный, — моргаю сонно.

— Я тоже так подумал. Поэтому и разбудил тебя. Боюсь, сам я с этим не справлюсь.

Я все еще не вижу его лица, но почему-то мне кажется, что он улыбается. Держит на руках орущего сына, но продолжает улыбаться. Будто это самая обычная ночь. И мы самая обычная семья.

— Дай его мне, — требую, подкладывая под спину подушку.

Кирилл аккуратно укладывает Михаила на мои вытянутые руки и зачем-то касается щеки. Кажется, он хочет убрать от лица волосы, но тут же одергивает пальцы, а затем прикладывает всю ладонь к моему лбу.

— Господи, Таисия, у тебя жар, — выдыхает испуганно.

Я открываю рот, чтобы возразить, но наконец прислушиваюсь к своим ощущениям и понимаю, что он прав. Тонкая ткань ночной рубашки прилипла к телу, голова, действительно, ватная и несмотря на приоткрытое на проветривание окно, мне безумно жарко.

— Принеси мне, пожалуйста, воды, — прошу. — Или нет, лучше чай. С лимоном.

Думаю, справиться с пересохшим горлом помогла бы и простая вода, но мне нужно покормить Мишу, а делать это в присутствии Воеводина нет ни малейшего желания.

Правда, с поставленной задачей он справляется гораздо быстрее и определив чашку с чаем на тумбочку, вперивается в нас цепким взглядом.

В комнате все еще темно и я уверена, что он не может разглядеть какие-либо детали, но кожей чувствую, что его внимание приковано не только к процессу кормления. Дело даже не в его взгляде, который я не вижу, а в атмосфере. Воздух между нами трещит от напряжения, покалывает не только грудь, но и шея, лицо, все мое тело вплоть до пальцев ног.

— Не смотри, — выдавливаю из себя. Хрипло. Беззащитно.

— Почему? — он громко сглатывает, но взгляд не отводит. — Это мой сын, Таисия. А ты моя жена. Вы моя семья.

— Нет, — мотаю головой. Мне кажется, что если я еще хоть раз услышу это слово… Если он хоть раз назовет нас семьей, то я взвою от отчаяния. Оно не просто душу мне разрывает. Оно доставляет физическую боль. Я словно чертова собака Павлова. Вот только вместо слюны у меня выделяется кортизол и это незамедлительно приводит к паническим атакам.

— Вы моя семья, Таисия, — беспощадно чеканит он. — Я налажал. Мы оба наломали дров, но не произошло ничего, что бы нельзя было исправить. Это будет непросто, но мы справимся. Ты и я. Мы все починим.

От шока я даже не сразу понимаю, что Миша закончил есть и не успеваю прикрыть грудь. Он сонно улюлюкает, а я же покрываюсь мурашками от будоражащего взгляда Кирилла.

— Ему нужно поменять подгузник, — шепчу в надежде, что это поможет сместить фокус с моей обнаженной груди. Но Кирилл никак не реагирует и продолжает бесстыдно пялиться.

Я пытаюсь приподняться, но привычный вес сына кажется сейчас неподъемной ношей. Вновь заваливаюсь на подушку, собираясь с силами и в этот момент Кирилл аккуратно забирает у меня малыша и укладывает его на пеленальный столик. Ловко расстегивает кнопки бодика и достав с полки подгузник, мастерски меняет его.

— Где ты научился? — выдавливаю из себя. В голове тут же вихрем проносится с десяток вариантов, главный из которых — у него тоже есть вторая семья. Это не единственный его ребенок.

— Посмотрел несколько обучающих видео в сети, — пожимает он плечами. — А еще Екатерина Васильевна пару раз наглядно продемонстрировала мне процесс.

— Это впечатляет, — произношу и тут же прикусываю язык.

Реально, Тая? То есть, он разок сделал то, что ты миллион раз проделывала в течение года и все, ты растаяла?

Но эта мысль, как и все остальные, растворяется где-то на задворках подсознания. Голова по-прежнему отказывается четко соображать.

— Пей чай, — командует он и я сама не замечаю как в моих руках оказывается горячая кружка. А уже в следующий момент я едва не проливаю напиток, рискуя заработать ожоги, потому что его пальцы касаются моей груди и аккуратно поправляют лиф ночной рубашки.

Думаю, если бы не уже присутствующий жар, я бы обязательно покраснела. Но организм заявляет об окончательной перегрузке и отказывается возмущаться. Впрочем, повиноваться он тоже не спешит.

Я будто со стороны за нами наблюдаю. Словно все это не сейчас происходит, а является лишь фрагментом из прошлого. Мы в нашей спальне. Вдвоем. Все естественно и правильно.

Когда Миша только родился, я залпом проглатывала книги по детской психологии. Во многих из них немало внимания уделялось и персоне матери. Так вот, в одной из статей я увидела смешной термин «затроганность». Автор пояснял, что многие молодые мамы это испытывают. Когда в течение дня маленькие ручки постоянно их трогают, нуждаются, зовут и всячески эксплуатируют, женщина перестает чувствовать связь со своим телом. И часто когда муж в конце дня настаивает на близости, молодые мамы просто не могут справиться с тактильной усталостью и просят супруга оставить их в покое. Что, естественно, во многих случаях приводит к обидам и непонимания.

Тогда я лишь мельком взглянула на этот термин, решив что подобный феномен мне точно не грозит. Но сейчас я почему-то вспоминаю именно его. Правда, совсем не в том смысле. Мне, наоборот, на ум приходит совершенно другое значение — недотроганность. Сколько меня никто не касался? У меня ведь все это время не только мужчины не было, но и подруг… Никто меня не обнимал, не поглаживал руку при разговоре. Мое тело не просто изголодалось по тактильности, оно словно из полноводного озера превратилось в жалкую лужицу.

И сейчас эти мимолетные прикосновения не только доставляют удовольствие, они мне жизненно необходимы.

Кирилл ведет пальцами по линии декольте, касается ключицы и медленно стягивает бретельку. В любой другой ситуации я бы посмеялась над иронией: какой смысл было прикрывать мою грудь, чтобы спустя пару секунд ее тут же оголить? Но сейчас мне совсем не до смеха. Наоборот, мне страшно.

Страшно, что я его не останавливаю. Страшно, что даже не хочу…

Его ладонь поглаживает груди, пуская ток под кожу. Плечи густо покрываются мурашками, а зубы начинают постукивать, будто жар резко сменился ознобом.

Я трусливо прикрываю веки и шепчу:

— Пожалуйста, прекрати.

Сама себе в этот момент не верю, но видимо, даже в режиме автопилота мозг продолжает протестовать против того, чтобы балом правило тело.

Его рука моментально застывает. Даже несмотря на закрытые глаза я чувствую его взгляд на себе. Каждой клеточкой. Каждым атомом.

— Ты очень красивая, Таисия, — болезненно сипит он.

— Уходи, Кирилл.

— Я не могу оставить тебя одну. У тебя жар. Тебе может стать хуже.

— Не надо… Больше никогда… никогда не заходи в мою спальню.

— Я просто хочу помочь.

— Если ты действительно хочешь помочь, то найти того, кто угрожает нашей семье.

— Я же говорил, я не позволю никому причинить вам вред.

— Ты не всегда будешь рядом, Кирилл.

— Чушь, — начинает он и тут же запинается, впиваясь в меня подозрительным взглядом. Будто только сейчас вспоминает о нашем договоре. Или он успел решить, что в свете последних событий сделка отменяется?

— Я вас не отпущу, Тая, — голос пропитан одержимостью. Совсем не оставляет маневров для обсуждения.

— У тебя нет выбора, — отзываюсь безжизненно.

— Вы моя семья. Мои. Любой ценой!

От последних слов внутри все холодеет и сердце пропускает несколько жизненно важных ударов. Он похож на безумца. То ли мои глаза, наконец, привыкли к темноте, то ли в дело вступило воображение, но в данный момент я отчетливо вижу его лицо. Лихорадочный блеск глаз, напряженные скулы и решимость… Вот она-то и вселяет в меня больше всего страха. Липкого. Обволакивающего.

Кирилл умеет добиваться цели. Всегда идет до конца. И если он поставил себе задачу удержать нас любой ценой, то ни перед чем не остановится.

— Хватит меня ломать, — умоляю. — Пожалей сына, Кирилл. Он не заслуживает видеть такие отношения. У него будут оба родителя, мы не уедем, но… мы просто будем не вместе. У него будет мама и папа, но «нас» не будет. Больше никогда.

— Я не могу, — выдыхает он. — Как я, черт возьми, могу вас отпустить? Как ты себе это представляешь!?

— Мы позже обговорим детали. Придумаем что-то для прессы. Твои избиратели ничего не заподозрят, не переживай.

— К черту избирателей! — выплевывает он. — Ты всерьез думаешь, что сейчас меня хоть сколько-то это беспокоит?

— А разве нет? — сил на ухмылку нет, поэтому наверняка у меня получается лишь болезненный оскал. — Разве не это тебя всегда заботило? Не ради этого ты, в принципе, хотел ребенка?

— Что за бред? — удивляется он. Искренне, не понимающе.

— Ты помнишь наш разговор о ребенке?

— Я помню, что предлагал тебе завести малыша, но ты отказалась, — чеканит он.

— Потому что я не хотела, чтобы ребенок стал очередной галочкой в твоем списке целей! Как ты тогда сказал? Сейчас самое время, журналисты все чаще и чаще поднимают этот вопрос…

— И? — задыхается он. — Хочешь сказать, что ты поэтому не хотела малыша??

— Я всегда хотела малыша, — в тон ему возмущаюсь. — Но мне было важно, чтобы твое желание исходило из сердца, а не из очередных стратегических подсчетов сколько очков это принесет твоей карьере!

— Господи, Таисия, — Воеводин устало растирает виски. — Почему ты относишься к этому как к взаимоисключающим понятиям? Да, карьера всегда была важна для меня. Но заводить ребенка лишь для того, чтобы манипулировать симпатией электората… Кажется, это слишком даже для твоей богатой фантазии.

Я ничего не отвечаю и Кирилл качает головой. Прикусывает губу, выпускает горячий воздух из легких и обессиленно выдает:

— Иногда мне кажется, что мы с тобой вообще не разговаривали в браке. Ты никогда не рассказывала мне о своей семье, не считала нужным поделиться переживаниями о ребенке… Я должен был мысли твои читать, что ли? Черт возьми, да лучше бы ты скандалы с битьем посуды закатывала, чем вот так вот молча в себе все копила, Тая!

— Вот видишь, — усмехаюсь печально. — Наш брак изначально плохо функционировал. Нет смысла даже пытаться его воскресить. А теперь, пожалуйста, оставь меня одну. Я жутко устала и хочу спать.

Какое-то время Кирилл продолжает сверлить меня взглядом, но затем поднимается с кровати и направляется к выходу. Уже у двери останавливается и бросает на меня последний взгляд. Я поспешно прикрываю глаза, но даже за эти доли секунды меня успевает накрыть волнами отчаяния и безысходности, которые отражаются на его лице.