Глава 12

Для этой встречи я выбрала место, которое было противоположностью новому миру Ирины и Геннадия. Не модный ресторан с панорамными окнами и холодным блеском хрома, а старая, почти забытая кофейня «Венский Штрудель» в тихом переулке в историческом центре города. Здесь время, казалось, застыло. Воздух был густым, пропитанным ароматами свежей выпечки, корицы и крепкого кофе. Темное дерево панелей, потертый бархат на диванчиках, тихий звон серебряных ложечек – все это создавало атмосферу уюта и надежности, островок старого мира, который я так отчаянно пыталась защитить. Я пришла первой, выбрала столик в самом дальнем углу, откуда просматривался весь зал. Я заказала черный чай и смотрела, как за окном кружится первый, робкий снег, покрывая серый асфальт тонкой белой вуалью. Руки, лежавшие на столе, слегка дрожали. Я собиралась посвятить этих людей в самую уродливую тайну своей жизни, попросить их вступить в опасную игру, где ставкой была не только моя судьба, но и их спокойствие. Марья Ивановна пришла ровно в назначенное время, минута в минуту. Как всегда. Она была воплощением порядка и точности. Женщина лет шестидесяти, с прямой, как струна, спиной, аккуратно уложенными седыми волосами и пронзительным, ничего не упускающим взглядом за стеклами очков в строгой оправе. Она много лет была главным бухгалтером нашего завода, знала каждый его финансовый вздох, каждую копейку. Ее «уход по собственному желанию» был для меня одним из самых болезненных ударов. – Татьяна Александровна, – она сдержанно кивнула, снимая элегантное кашемировое пальто. В ее голосе не было ни тени подобострастия, только спокойное достоинство. – Плохо выглядите. Это не было сочувствием, это была констатация факта. Марья Ивановна не умела лгать или приукрашивать. – Обстоятельства, Марья Ивановна, – ответила я, слабо улыбнувшись. – Присаживайтесь. Петрович опоздал на десять минут. Он ворвался в кофейню, как порыв осеннего ветра, принеся с собой запах холода и табака. Рослый, сутуловатый, с густыми седыми бровями и лицом, которое, казалось, было высечено из камня. Его огромные руки рабочего человека неловко теребили в руках старую кепку. Он выглядел потерянным в этой тихой, почти игрушечной обстановке. – Александровна… – он смущенно кашлянул, увидев меня. – Марья Ивановна, и вы здесь. Что-то стряслось? Я дождалась, пока официантка принесет им кофе, и только когда она отошла на безопасное расстояние, начала говорить. Я не стала ходить вокруг да около. Я смотрела в их родные, знакомые лица и говорила правду. Я рассказала все. Про сфабрикованные отчеты о кризисе на заводе. Про ультиматум с «МясоПромом». Про неустойку в пятьдесят миллионов. Про свой саботаж с партией «Империала», который дал мне лишь короткую передышку. Про информационную войну, которую они развязали, пытаясь выставить меня сумасшедшей. Они слушали молча, не перебивая. Лицо Марьи Ивановны становилось все более жестким, губы сжимались в тонкую, безжалостную линию. Петрович же, наоборот, мрачнел, его кулаки на столе медленно сжимались, пока костяшки не побелели. В его глазах разгорался темный огонь. – …Но это не главное, – закончила я первую часть своего рассказа, и мой голос дрогнул. – Это все можно было бы оспорить. Но они нанесли удар туда, откуда я не ждала. Я сделала паузу, собираясь с силами. – Пока я лежала в больнице, – я заставила себя посмотреть им прямо в глаза, – пока я была в полубессознательном состоянии, под действием лекарств, Геннадий принес мне на подпись документы. Он сказал, что это формальность для налоговой. Я достала из сумки копию доверенности, которую мне дал Анатолий, и положила ее на стол. – Он заставил меня подписать генеральную доверенность. На управление всеми моими активами. Моими шестьюдесятью пятью процентами. Он сделал это с нотариусом, пока я едва могла держать ручку в руках. На несколько секунд в нашем углу воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь далеким звоном посуды. Я видела, как до них доходит весь ужас и вся подлость произошедшего. Первым не выдержал Петрович. Он резко вскочил, опрокинув стул, который с грохотом упал на пол. Несколько посетителей испуганно обернулись. – Подонок! – прорычал он, и в этом единственном слове была вся его ярость и вся боль. – Я его… я ему руки вырву! Обмануть больную женщину… жену! Нет, это не человек, это гнида! Марья Ивановна положила свою сухую, тонкую руку на его могучее предплечье. – Семен, сядь. Криком делу не поможешь. Он тяжело дышал, но послушался. Поднял стул, сел, уставившись в одну точку на скатерти. – Я подала заявление на отзыв и иск о признании доверенности недействительной, – продолжила я уже более твердым голосом. – Мы будем доказывать, что я была невменяема. У меня есть несколько свидетелей из больницы. Но они решили воспользоваться этим и тоже готовятся к суду. Они распространяют слухи о моем сумасшествии, чтобы заранее дискредитировать меня и мои слова. Они представят дело так, будто завод действительно был на грани краха, а я, в своем безумии, мешаю его спасению. Я посмотрела сначала на Петровича, потом на Марью Ивановну. – Мне нужна ваша помощь. Я одна не справлюсь. Вы знаете завод лучше, чем кто-либо. Вы знаете правду. Петрович поднял на меня глаза. В них уже не было слепой ярости, только холодная, тяжелая решимость. – Что нужно делать, Александровна? Говори. Все, что скажешь. После того, как они меня, как собаку шелудивую, вышвырнули после двадцати лет работы… после того, что они с тобой сделали… Я готов на все. – Мне нужно официальное экспертное заключение, – сказала я, обращаясь к нему. – Подробный, дотошный анализ состояния завода на момент моей болезни. Состояние оборудования, технологических линий, производственных мощностей. Ты должен доказать документально, что ни о каком кризисе и речи не шло. Что завод работал как часы. Что их россказни про необходимость срочной модернизации – наглая ложь. Петрович кивнул, его лицо стало сосредоточенным. – Сделаю. У меня дома все паспорта на оборудование, все технические регламенты, все журналы наладки за последние десять лет. Я им такую экспертизу напишу, что ни один суд не подкопается. Я помню каждый винтик, каждую прокладку. Я соберу показания старых мастеров, тех, кого еще не успели выгнать. Мы докажем, что завод был в идеальном состоянии. – Спасибо, Семен Петрович, – сказала я, и в горле встал комок. Потом я повернулась к Марье Ивановне. Она смотрела на меня своими умными, всепонимающими глазами. – Марья Ивановна, а от вас мне нужно то, что вы умеете делать лучше всех. Финансы. Она понимающе кивнула. – Я уже догадалась. Хочешь, чтобы я раскопала их махинации. – Именно. Они сфабриковали отчеты, чтобы показать убытки. Значит, они куда-то выводили деньги. Фиктивные займы, завышенные счета от фирм-однодневок, «консультационные услуги»… Вы знаете все их схемы. Мне нужен полный, подробный отчет обо всех финансовых операциях за последние полгода. Каждый подозрительный платеж, каждый сомнительный контракт. Мне нужно оружие, которое докажет, что они не спасали завод, а грабили его. Марья Ивановна сняла очки, протерла их белоснежным платочком. – Это будет непросто. Они наверняка подчистили серверы. Но я знаю, где искать. У меня остались кое-какие резервные копии. И связи в налоговой. Думаю, я смогу восстановить картину. Они думают, что они умные. Но они просто жадные дилетанты. Наделали столько ошибок, что диву даешься. Она надела очки, и взгляд ее стал острым, как скальпель хирурга. – Я подготовлю такой отчет, Татьяна Александровна, что им не отвертеться. Каждая цифра будет подтверждена документом. Я покажу суду, как именно они создавали видимость кризиса. Я сидела и смотрела на этих двух пожилых, уставших от жизни, но не сломленных людей. Мои верные солдаты. Моя старая гвардия. Один – душа производства, другой – его финансовый мозг. Их предали и выбросили, как ненужный хлам. И теперь их жажда справедливости была не меньше моей. – Они будут вам угрожать, – сказала я тихо. – Геннадий уже дал мне это понять. Они попытаются оказать на вас давление. Петрович усмехнулся, горько и зло. – Пусть попробуют. Что они у меня отнимут? Работу они уже отняли. Пенсия у меня есть. А за семью свою я любому глотку перегрызу. – Я тоже ничего не боюсь, – спокойно сказала Марья Ивановна, делая маленький глоток остывшего кофе. – В моем возрасте уже поздно бояться. А вот увидеть, как торжествует справедливость, еще не поздно. Мы просидели в кофейне еще около часа, обсуждая детали. Где достать нужные документы, с кем из старых сотрудников связаться, как обеспечить безопасность информации. Это был настоящий военный совет. Отчаяние, с которым я пришла сюда, уходило, сменяясь уверенностью и боевым азартом. Я больше не была одна. Рядом со мной сидели люди, которым я доверяла как себе. Когда мы вышли на улицу, снег уже валил густыми, тяжелыми хлопьями. Он ложился на наши плечи, на волосы, таял на щеках. Мы стояли молча несколько мгновений под светом старинного фонаря. – Спасибо, – сказала я, и это слово прозвучало так просто и так весомо. – Спасибо вам обоим. – Это мы тебе должны спасибо говорить, Александровна, – пробасил Петрович. – За то, что не сдалась. Борись. А мы поможем. Они разошлись в разные стороны, две немолодые фигуры, растворяющиеся в метели. А я осталась стоять, глядя им вслед. Они думали, что я генерал без армии. Они ошибались. Моя армия была небольшой, но она состояла из ветеранов, знающих каждый сантиметр поля боя. И мы только что начали свое контрнаступление.