Глава 7

Три дня я провела в больничных коридорах, пытаясь восстановить картину тех страшных месяцев. Архив медицинских документов встретил меня бюрократическим лабиринтом – заявления, справки, очереди к завархиву, который смотрел на меня с плохо скрываемым раздражением. Каждый час, проведенный среди запаха хлорки и шелеста историй болезни, возвращал меня в то состояние беспомощности, которое я так старалась забыть. Получив наконец полную выписку, я сидела в машине на больничной парковке и изучала медицинские записи. Строчка за строчкой восстанавливалась картина моей агонии. «Состояние крайне тяжелое», «сознание спутанное», «выраженная интоксикация». А потом, в записи от двадцать третьего числа: «Больная в ясном сознании, адекватна». Именно этот день смутно всплывал в памяти – Геннадий с папкой документов, его раздраженное «просто подпиши, это формальность». Но медицинские записи – это одно. Совсем другое – прямой разговор с человеком, который держал в руках орудие моего уничтожения. Я понимала, что откладывать бессмысленно. Нужны были не подозрения, а точность. Не домыслы, а факты. Домой я приехала, когда Геннадий уже был там – сидел в гостиной с бокалом виски, просматривал какие-то документы на планшете. Увидев меня, даже не поднял головы. – Где пропадала? – спросил равнодушно. – По делам, – ответила я, снимая пальто. Он кивнул, продолжая читать. В его позе была расслабленная уверенность человека, который знает, что игра уже выиграна. Это меня и подтолкнуло к решительности. – Гена, – села я напротив него. – Нам нужно поговорить. Серьезно. Он оторвался от планшета, посмотрел на меня с легким раздражением: – Слушаю. – Я была у юриста. Показывала ему предварительное соглашение. Брови его дернулись – едва заметно, но я уловила. – И что же сказал твой юрист? – в голосе появились стальные нотки. – Сказал, что ты превысил полномочия. Что неустойка в пятьдесят миллионов кабальная и будет признана недействительной. Что как мажоритарный акционер я могу оспорить твою сделку. Геннадий отложил планшет, откинулся в кресле. На лице его медленно расползалась улыбка – не веселая, а хищная. – Твой юрист, видимо, не очень опытный, – сказал он медленно. – Или не знает всех обстоятельств дела. – Каких обстоятельств? Он встал, прошел к бару, налил себе еще виски. Движения его были неторопливыми, театральными. Он явно наслаждался моментом. – Таня, а ты помнишь, как лежала в больнице? – обернулся он ко мне. – Какая была слабенькая, беспомощная? Как я за тобой ухаживал, документы привозил… – Помню смутно. Я была очень больна. – Да, очень больна, – согласился он. – Но были дни, когда тебе становилось лучше. Когда ты была в сознании. Помнишь двадцать третье число? Я приехал с бумагами из налоговой… Сердце мое заколотилось. Он помнил точную дату. – Что за бумаги? – А ты не помнишь? – улыбка стала еще шире. – Тогда освежу память. Он подошел к письменному столу, открыл верхний ящик и достал папку. Из нее извлек документ в прозрачном файле. Даже на расстоянии я видела официальные печати, подпись – мою подпись. – Генеральная доверенность, – сказал он, протягивая мне документ. – Выданная тобой мне двадцать третьего октября. В присутствии нотариуса, который специально приехал в больницу. Все абсолютно законно. Я взяла файл дрожащими руками. Читала и не могла поверить. «Доверяю Ветрову Геннадию Юрьевичу управление всеми моими активами и долями в уставных капиталах, включая право подписи любых договоров от моего имени…» Моя подпись внизу – неровная, слабая, но узнаваемая. – Это… это невозможно, – прошептала я. – Вполне возможно. И абсолютно действительно. Нотариус Петрова Галина Ивановна засвидетельствовала твою дееспособность в момент подписания. У нее есть запись беседы, подтверждающая, что ты понимала значение документа. Мир поплыл перед глазами. Я смотрела на документ – орудие собственного уничтожения – и не могла поверить, что сама его подписала. Но подпись была моя, печать настоящая. – Зачем? – только и смогла выговорить. – На случай, если с тобой что-то случится, – пожал плечами Геннадий. – Мало ли. Инсульт, кома… Кто-то должен управлять заводом. Это разумная предосторожность. – Но я поправилась… – Поправилась, да не совсем. Видишь, как мечешься, адвокатов нанимаешь, заводу вредишь. Может, болезнь повлияла на рассудок? Хорошо, что у меня есть доверенность – смогу защитить наше дело от твоих… эмоциональных решений. Он говорил это спокойно, почти заботливо. Но в глазах плясали дьявольские огоньки торжества. – Ты понимаешь, что это означает? – продолжил он. – Твой юрист может сколько угодно говорить о превышении полномочий. Но если ты попытаешься оспорить предварительное соглашение, я просто воспользуюсь доверенностью и от твоего имени подпишу основной договор с «МясоПромом». Твоими шестьюдесятью пятью процентами. Я смотрела на него и не узнавала. Где был тот молодой инженер, в которого я когда-то влюбилась? Тот, кто держал меня за руку в трудные минуты и говорил: «Мы команда, Танька»? Где тот человек с кем я прожила столько лет, кому доверяла? Этот холодный, расчетливый человек был мне совершенно чужим. – Значит, все это было спектаклем? – спросила я хрипло. – Твоя забота в больнице, цветы, фрукты… – Не совсем спектаклем, – он сел обратно в кресло, сделал глоток виски. – Я действительно переживал за тебя. Но… обстоятельства изменились. Появились новые возможности. А ты… ты бы не поняла. Ты слишком консервативна, Таня. Не видишь перспектив. – Перспектив? – голос мой срывался. – Ты называешь продажу завода перспективой? – Не продажу. Модернизацию. Выход на новый уровень. «МясоПром» – это будущее отрасли. А мы с тобой… мы прошлое. Пора это признать. Он встал, подошел ко мне, присел на корточки рядом с креслом. Попытался взять меня за руку, но я отдернула. – Таня, пойми. Это не конец света. Да, завод перестанет быть семейным бизнесом. Но мы получим солидную компенсацию. Сможем путешествовать, жить без стресса… – А люди? Петрович, которого ты выгнал? Анна Степановна? Все те, кто вкладывал душу в наше дело? – Люди найдут другую работу. Не цепляйся за прошлое. Мир меняется. Я смотрела на него – на этого чужого человека в лице моего мужа – и чувствовала, как во мне поднимается не гнев, не отчаяние, а что-то холодное и острое. Ясность. – Понятно, – сказала я, поднимаясь. – Теперь все понятно. – Надеюсь, ты будешь разумной, – он тоже встал. – Не будешь бороться с неизбежным. – Посмотрим, – ответила я, направляясь к выходу из гостиной. – Таня! – окликнул он меня. – Доверенность заверена нотариально. Любой суд признает ее действительность. Ты не сможешь ее оспорить. Я остановилась в дверях, не оборачиваясь: – Посмотрим, – повторила. В спальне, заперев дверь на ключ, я достала телефон и набрала номер Анатолия. – Толя, – сказала я, когда он ответил. – Ты был прав. Доверенность есть. Тишина на том конце. – Генеральная? – наконец спросил он. – Да. От двадцать третьего октября. Нотариально заверенная. – Черт. Таня, приезжай завтра с утра. Нам нужно срочно менять стратегию. – А есть ли у нас шансы? Пауза была долгой. – Есть, – наконец сказал Анатолий. – Небольшие, но есть. Если докажем, что ты была невменяема в момент подписания. Нужно будет поднять всю медицинскую документацию, найти свидетелей… – Сделаем. – Таня, это будет жестокая битва. Они не остановятся ни перед чем. Готова? Я посмотрела в зеркало. Женщина сорока восьми лет с усталыми глазами и сжатыми губами смотрела в ответ. Но в этих глазах горел огонь, которого не было уже давно. – Готова, – сказала я. – Пусть только попробуют. Повесив трубку, я долго сидела на кровати. Геннадий считал, что поставил мат. Что загнал меня в угол, из которого нет выхода. Он использовал мою болезнь, мою слабость против меня. Получил доверенность, когда я едва приходила в сознание, и теперь размахивал ею как знаменем победы. Но он ошибался в одном. Женщина, которая лежала в больнице три месяца назад, и женщина, которая сидела сейчас в спальне, – это были разные люди. Болезнь не сломала меня. Она закалила. Предательство не уничтожило – оно освободило от иллюзий. Да, у него была доверенность. Но у меня было то, чего у него никогда не было и не будет. Правда. И готовность бороться за нее до конца.