Глава 8

Утро встретило меня серым октябрьским небом и пронзительным ветром, который, казалось, продувал насквозь не только пальто, но и душу. Всю ночь я не сомкнула глаз, прокручивая в голове вчерашний разговор с Геннадием. Его самодовольная улыбка, небрежность, с которой он помахал доверенностью – все это жгло изнутри едкой смесью стыда и ярости. Стыда за то, что позволила себя так подло обмануть, и ярости за то, что он использовал мою беспомощность как оружие против меня. В офис Анатолия я приехала к девяти утра, но он уже был на месте. Судя по пустым стаканам из-под кофе и исписанным листам на столе, работал он всю ночь. – Присаживайся, – кивнул он, не отрываясь от документов. – Я изучал судебную практику по оспариванию действий по доверенности. Я села, положив на стол медицинскую выписку, которую получила вчера. Анатолий взял ее, надел очки и углубился в чтение. Время от времени он что-то подчеркивал красной ручкой, хмурил брови. – Хорошо, – наконец сказал он, отложив документы. – У нас есть зацепки. Смотри: двадцать третьего октября ты получала препараты, которые могут вызывать спутанность сознания. В записи указано: «состояние улучшается, но сохраняется слабость, периодическая дезориентация». – Но врач написал, что я была в ясном сознании. – Это стандартная формулировка. Врачи пишут так, если пациент может отвечать на простые вопросы. Но юридическая дееспособность – совсем другой уровень. Понимать последствия генеральной доверенности – это гораздо сложнее, чем назвать свое имя и дату. Анатолий встал, подошел к окну. За стеклом проплывали редкие прохожие, торопящиеся от холода. – Наша стратегия будет следующей, – продолжил он, не оборачиваясь. – Подаем в суд иск о признании доверенности недействительной. Основание – порок воли. Ты не могла в полной мере понимать значение и последствия подписываемого документа из-за болезни и медикаментозного воздействия. – А что с нотариусом? Геннадий сказал, что у нее есть запись разговора. – Посмотрим на эту запись. Нотариус обязан убедиться в дееспособности, но они часто работают формально. Если разговор длился пять минут и состоял из стандартных вопросов – у нас есть шансы доказать недостаточность проверки. Он вернулся к столу, достал чистый лист бумаги. – Нам понадобятся свидетели. Медицинский персонал, который помнит твое состояние в те дни. Врачи, медсестры, санитарки. Чем больше людей подтвердят, что ты была в неадекватном состоянии, тем лучше. – А если никто не согласится свидетельствовать? Люди боятся проблем с администрацией. – Тогда будем искать другие пути. Экспертиза почерка – твоя подпись на доверенности явно отличается от обычной. Можем привлечь медицинского эксперта, который объяснит суду влияние препаратов на способность принимать решения. Анатолий писал, говорил, планировал, но в его голосе я слышала нотки сомнения. Это был трудный случай, и он понимал это не хуже меня. – Толя, – перебила я его. – Скажи честно. Какие у нас шансы? Он отложил ручку, снял очки, потер переносицу. В эти секунды он выглядел старше своих лет. – Тридцать на семьдесят. Против нас. Доверенность оформлена по всем правилам, есть нотариальное удостоверение. Суды неохотно признают такие документы недействительными – это подрывает основы нотариальной системы. – Но попытаться стоит? – Конечно. И знаешь что? – он посмотрел на меня внимательно. – У нас есть еще один козырь. Время. – Какое время? – Судебный процесс займет месяцы. Все это время доверенность будет под вопросом, ее действие фактически приостановлено. Геннадий не сможет совершать крупные сделки, рискуя, что их потом отменят. Это даст нам возможность собрать дополнительные доказательства его недобросовестности. Впервые за два дня я почувствовала подобие надежды. Не победы – до нее было еще очень далеко. Но надежды на то, что битва не проиграна с первого же хода. – С чего начинаем? – С больницы. Идешь к главврачу, объясняешь ситуацию. Просишь список персонала, который работал в твоем отделении в октябре. Потом обходишь каждого. Ищешь тех, кто готов засвидетельствовать твое состояние. – А что делать с заводом? Геннадий может воспользоваться доверенностью в любой момент. – Пока он этого не сделал. Значит, либо выжидает подходящего момента, либо у него есть другие планы. Веди себя осторожно. Не провоцируй конфликты. И главное – собирай информацию о его связях с «МясоПромом». Анатолий протянул мне визитку частного детектива. – Этот парень поможет с расследованием. Дорого, но профессионально. Нужно выяснить все о схеме поглощения. Возможно, найдем нарушения, которые помогут в суде. Я взяла визитку, спрятала в сумку. План действий был ясен, хоть и не внушал особого оптимизма. Впереди лежали месяцы борьбы с неопределенным исходом. – Еще одно, – добавил Анатолий. – Будь готова к тому, что они попытаются дискредитировать тебя. Распустят слухи о неадекватности, психических проблемах. Классический прием в таких делах. – Я готова, – ответила я, хотя сама не была в этом уверена. Выйдя от адвоката, я поехала не домой и не на завод, а к больнице. Серое здание с облупившейся краской и решетками на окнах первого этажа встретило меня все тем же запахом хлорки и безнадежности. Три месяца назад я лежала здесь, борясь за жизнь. Сегодня пришла бороться за то, что осталось от этой жизни. Главврач – пожилая женщина с усталыми глазами – выслушала мою просьбу с понятным недовольством. – Татьяна Александровна, вы понимаете, что ставите нас в неловкое положение? Нотариус работала по всем правилам. У нас нет оснований сомневаться в ее профессионализме. – Я не прошу сомневаться. Прошу предоставить объективную информацию о моем состоянии. – Медицинская информация конфиденциальна… – Это моя история болезни. Я имею право на полную информацию. Полчаса препирательств, ссылок на инструкции и необходимость запросов в вышестоящие инстанции. В итоге главврач согласилась предоставить список сотрудников, работавших в те дни, но предупредила, что принуждать их к даче показаний не будет. Список оказался длинным. Врачи, медсестры, санитарки, младший медперсонал. Я понимала, что большинство откажутся вспоминать конкретного пациента трехмесячной давности. Но нужно было попытаться. Начала с главной медсестры отделения – Валентины Петровны. Женщина лет пятидесяти, с грозным лицом и добрыми глазами. Помнила меня – случай был тяжелый, запоминающийся. – Конечно, помню, – сказала она, когда мы остались наедине в ее кабинете. – Вы были в очень плохом состоянии. Первые две недели вообще в реанимации лежали. – А двадцать третьего октября? Помните этот день? Она задумалась, листая какие-то записи. – Двадцать третьего… Да, помню. К вам приезжал муж с нотариусом. Я еще удивилась – больная толком не встает, а тут документы какие-то подписывать. Сердце забилось быстрее. Свидетель нашелся. – Валентина Петровна, а вы могли бы подтвердить это в суде? Официально? Лицо ее сразу же стало настороженным. – В суде? Зачем в суде? – Я оспариваю доверенность, которую подписала в тот день. Считаю, что была неспособна понимать ее значение. – Татьяна Александровна, – медсестра понизила голос, – я понимаю вашу ситуацию. Но мне работать здесь еще долго. Если начну в судах свидетельствовать против нотариусов… Вы же понимаете. Понимала. Больничная система, как и любая другая, держалась на неписаных правилах. Не высовываться, не создавать проблем, не ссориться с теми, кто может навредить. – А если не называть имен? Просто показать, что больная была в неадекватном состоянии? – Не знаю… Подумаю. Такой же ответ я получила еще от трех медсестер и двух санитарок. Все помнили мое состояние, все понимали ситуацию, но никто не хотел связываться с судом. Страх потерять работу, навлечь неприятности оказался сильнее желания помочь. К вечеру, обойдя почти весь список, я чувствовала полное разочарование. Одно дело – знать правду, совсем другое – доказать ее в суде. Свидетели были, но молчали. Документы были, но их можно трактовать по-разному. Последней на моем списке значилась молодая медсестра Анна Сергеевна. Она работала в ночную смену, застать ее днем было сложно. Нашла я ее в коридоре, когда уже собиралась уходить. – Анна Сергеевна? Можно поговорить? Девушка лет двадцати пяти обернулась. Узнав меня, улыбнулась: – Татьяна Александровна! Как дела? Как здоровье? – Спасибо, лучше. Скажите, вы помните двадцать третье октября? К моей палате приезжал нотариус… Лицо ее сразу стало серьезным. – Помню. Я как раз дежурила. Вы были очень слабая, еще и лекарства принимали сильные. Я даже удивилась, зачем в таком состоянии документы подписывать. – А могли бы вы об этом рассказать в суде? Анна секунду думала, потом кивнула: – Могла бы. У меня мать тоже болела недавно, знаю, как важна справедливость. Но… – она оглянулась по сторонам, – начальство не одобрит. – Анна, я понимаю риски. Но это единственный способ восстановить правду. – Хорошо, – сказала она решительно. – Если понадобится, расскажу все как есть. Первый союзник. Не самый влиятельный, не самый авторитетный, но союзник. Молодая медсестра, готовая рискнуть карьерой ради справедливости. В моем положении это было дороже золота. Выходя из больницы, я позвонила Анатолию: – Есть один свидетель. Медсестра. Остальные боятся. – Один – уже хорошо. Завтра подаем иск. А ты начинай работать с детективом. Нам нужна полная картина их операции. Вечером, сидя дома на кухне, я составляла план действий на ближайшие недели. Суд, детектив, поиск новых свидетелей. Параллельно нужно было удерживать ситуацию на заводе, не давать Геннадию полностью захватить контроль.