Глава 9

Иск был подан в понедельник утром. Анатолий вручил мне копию – двадцать три страницы юридических формулировок, за которыми скрывалась моя единственная надежда на справедливость. «О признании доверенности недействительной в связи с пороком воли доверителя», – гласила шапка документа. Сухие слова не передавали того отчаяния, с которым я цеплялась за этот последний шанс. – Теперь самое важное, – сказал Анатолий, откладывая бумаги. – Нам нужны железобетонные доказательства того, что ты была невменяема в момент подписания. Одной медсестры мало. Суд потребует экспертные заключения, показания врачей. – Но врачи боятся идти против системы. – Тогда найдем тех, кто уже не зависит от системы. Пенсионеров, уволившихся, переехавших. У них меньше страхов за карьеру. Я кивнула, понимая логику, но в душе поселилось холодное отчаяние. Искать людей, которые три месяца назад наблюдали мое состояние и теперь готовы об этом свидетельствовать, – задача почти невыполнимая. Но другого пути не было. Следующие дни я провела в архивах больницы, изучая списки сотрудников. Кто работал в октябре? Кто увольнялся с тех пор? Кто мог помнить конкретные детали? Администрация смотрела на мои изыскания с плохо скрываемым раздражением, но формально отказать в предоставлении информации не могла. Первым на моем списке значился доктор Семенов – лечащий врач, который вел меня в самые тяжелые дни. Но его телефон не отвечал, а по домашнему адресу никого не оказалось. Соседи сказали, что он переехал к дочери в другой город сразу после выхода на пенсию в ноябре. Вторая попытка – заведующая отделением Краснова. Но она встретила меня в штыки: – Татьяна Александровна, я не понимаю, что вы хотите. Все документы оформлены по закону. Нотариус работала профессионально. Я лично присутствовала при подписании и могу подтвердить – вы были в ясном сознании. – Но я получала сильные препараты… – Получали. Но в тот день ваше состояние стабилизировалось. Вы отвечали на вопросы, понимали происходящее. Других показаний от меня не дождетесь. Из ее кабинета я вышла с пониманием того, что больничная администрация заняла четкую позицию. Они не станут подрывать авторитет нотариальной системы и ставить под сомнение собственную компетентность. Слишком много могло пострадать репутаций и карьер. Но среди медсестер нашлись и другие голоса. Галина Ивановна, проработавшая в больнице тридцать лет и недавно ушедшая на пенсию, согласилась встретиться со мной дома. Ее малогабаритная квартира на окраине города пахла лекарствами и одиночеством. Фотографии внуков на стенах, вязание в кресле, чай в потрескавшихся чашках – типичная жизнь пенсионерки. – Помню тот день, – сказала она, наливая чай. – Двадцать третьего. Я как раз дежурила в отделении. Вы были в очень плохом состоянии, Татьяна Александровна. Слабость жуткая, речь путанная. А тут муж приехал с какой-то дамочкой строгой – нотариусом, говорит. – Что именно вы видели? – Видела, как вас поднимали с постели, сажали за столик. Вы еле держались. Руки дрожат, голова качается. А этот нотариус читает какой-то текст быстро-быстро, по-деловому. Вы слушали, но видно было – не очень, понимаете. Сердце забилось быстрее. Это было именно то, что нужно. – А подпись? Как я подписывала? – Ох, – Галина Ивановна покачала головой. – Еле ручку в руках держали. Подпись такая корявая получилась, совсем не похожа на обычную. Я еще подумала, что за спешка? Подождали бы, пока женщина окрепнет. – Галина Ивановна, вы могли бы рассказать об этом в суде? Она помолчала, глядя в чашку. – Могла бы. Мне терять нечего, на пенсии уже. И совесть не дает покоя – неправильно это, документы с больных людей брать. Второй союзник. Опытная медсестра с безупречной репутацией. Ее показания имели бы серьезный вес. Но самое ценное открытие ждало меня при встрече с санитаркой Людой – молодой женщиной, которая уволилась из больницы месяц назад из-за конфликта с начальством. Встретились мы в кафе рядом с ее новым местом работы – салоном красоты, где она теперь убиралась. – Я все помню про тот день, – сказала Люда, нервно курив одну сигарету за другой. – Потому что меня этот случай жутко возмутил. Вы лежали, больная, слабая, а они документы суют. – Что именно возмутило? – Ну как что? Человек болеет, едва живой, а тут бумаги подписывать заставляют. Я еще Галине Ивановне сказала – не по-человечески это. А она ответила: «Не наше дело, начальство разрешило». – Люда, а помните, говорил ли нотариус со мной долго? Проверяла ли мое понимание? – Ха! – девушка фыркнула. – Говорила минут пять от силы. «Понимаете ли вы значение документа?» «Понимаю». «Подписываете добровольно?» «Подписываю». И все. А вы сидели, качаетесь, глаза мутные. Видно же было, человек не в себе. – И что было дальше? – А дальше ваш муж нотариуса проводил, а сам остался. Я мимо проходила, слышала, как он в телефон говорит: «Все, документ есть. Теперь можем действовать смело». Такой довольный был. Эти слова ударили меня, как пощечина. Геннадий даже не скрывал своего торжества. Получив доверенность, он сразу же докладывал кому-то об успехе операции. Возможно, Ирине. Возможно, людям из «МясоПрома». Для него это был не документ для управления моим имуществом в случае моей недееспособности – это было орудие захвата. – Люда, вы согласились бы дать показания в суде? – Конечно, – ответила она без колебаний. – Мне эти начальники уже поперек горла встали. Пусть знают, что справедливость существует. Третий свидетель. Молодая, горячая, готовая бороться против системы. Ее показания могли быть эмоциональными, но искренними. К концу недели у меня был список из пяти потенциальных свидетелей – трех медсестер и двух санитарок. Не все согласились выступать в суде, но те, кто согласился, готовы были рассказать правду. Анатолий встретил эту информацию с осторожным оптимизмом. – Хорошо, – сказал он, изучая мои записи. – Свидетели есть. Теперь нужна медицинская экспертиза. Найдем независимого эксперта, который изучит твою историю болезни и даст заключение о влиянии препаратов на способность принимать решения. – А что с нотариусом? Она же будет утверждать, что я была дееспособна. – Будет. Но у нас есть козырь – видеозапись. По закону, нотариус обязан фиксировать процедуру на видео. Если запись покажет твое неадекватное состояние, это сильно поможет нашему делу. Видеозапись. Я не думала об этом. Если камера зафиксировала мое состояние в тот день, это могло стать решающим доказательством. – Как получить эту запись? – Через суд. Подадим ходатайство об истребовании доказательств. Нотариус будет обязана предоставить видео. Впервые за долгое время я почувствовала подобие уверенности. План выстраивался, доказательства собирались. Да, борьба предстояла тяжелая, но у нас были козыри. Тем вечером, возвращаясь домой, я заехала к Петровичу. Нашла его во дворе частного дома, где он возился с огородом, готовя грядки к зиме. Увидев меня, он выпрямился, отряхнул землю с рук. – Татьяна Александровна, как дела? Как с иском? – Идет процесс. Семен Петрович, мне нужна ваша помощь. – Слушаю. – Нужно готовить экспертное заключение о состоянии завода. Официальное. Чтобы доказать – никакой срочной модернизации не требовалось. Что оборудование в отличном состоянии, а займы были фиктивными. Петрович кивнул: – Сделаем. У меня все технические паспорта дома есть. Составлю полный анализ состояния производства на момент октября. Покажу, что завод был в отличной форме. – Спасибо. И еще… Они могут попытаться оказать на вас давление. На семью. – Пусть попробуют, – в глазах старого технолога сверкнула сталь. – После того, что они со мной сделали, мне бояться нечего. Наоборот, есть что им предъявить. Уезжая от Петровича, я чувствовала, что команда собирается. Небольшая, разрозненная, но команда. Люди, готовые бороться за справедливость вопреки страхам и угрозам. Дома меня ждал холодный ужин и еще более холодный взгляд мужа. Геннадий сидел в гостиной, просматривал документы. Увидев меня, поднял глаза: – Где пропадаешь? – По делам, – ответила я нейтрально. – По каким делам? Не подала ли часом иск в суд? Я замерла. Откуда он знает? – А если подала? – Тогда ты поступаешь очень неразумно, – Геннадий отложил бумаги. – Таня, я же говорил – доверенность законна. Ты только тратишь деньги на адвокатов и портишь отношения. – Посмотрим, что скажет суд. – Суд скажет то, что я тебе уже говорил. А ты потратишь кучу денег и нервов впустую. Опомнись, пока не поздно. В его голосе была уверенность человека, который знает, что держит все козыри. Но я видела в глазах и что-то другое – легкое беспокойство. Значит, мой иск все-таки задел его. – Увидим, – повторила я, направляясь к лестнице. – Таня, – окликнул он. – Я узнал, что ты встречаешься со свидетелями из больницы. Не стоит втягивать простых людей в наши проблемы. Им это может дорого обойтись. Угроза прозвучала вполне ясно. Он знал о моих действиях и готов был использовать против меня людей, согласившихся помочь. – Эти простые люди видели правду, – ответила я. – И расскажут о ней. – Правду можно трактовать по-разному. Особенно когда у людей есть свои интересы. Работа, карьера, семейное благополучие… Я остановилась на лестнице, повернулась к нему: – Если ты попытаешься навредить людям, которые готовы свидетельствовать в мою пользу, это будет воспринято судом как попытка воспрепятствования правосудию. – Я никому не буду вредить, – улыбнулся Геннадий. – Просто жизнь иногда преподносит неожиданности. Особенно тем, кто слишком активно вмешивается не в свои дела. В спальне, заперев дверь, я долго стояла у окна, глядя на огни города. Геннадий начал игру на опережение. Он попытается запугать свидетелей, дискредитировать мои действия, представить меня неадекватной женщиной, которая не может смириться с реальностью. Но у меня теперь были союзники. Люди, которые видели правду и готовы были о ней рассказать. Да, их немного. Да, они рискуют. Но они есть. И это давало надежду.