Глава 28. Ночь надежды

— Они не проедут, — говорит Степан.

За окном метель стирает двор, сарай и дорогу. Снег летит почти горизонтально, бьётся о стекло и с сухим шорохом ползёт по крыше. Свет фонаря выхватывает только белую стену.

Новая схватка скручивает живот.

Я хватаюсь за край кровати и пытаюсь дышать, как объяснял врач: медленно, глубоко, не задерживая воздух. Но боль накатывает слишком быстро. Она начинается в пояснице, стягивает всё тело и не оставляет места ни мыслям, ни страху.

— Стёпа…

Он оказывается рядом. Подхватывает меня за плечи, помогает лечь и смотрит на экран телефона.

— Четыре минуты.

— Между схватками?

— Да.

— Так быстро не должно быть. Мне ещё рано.

Я произношу это и сама слышу панику в голосе.

До родов почти два месяца. В детской стоят две кроватки, в шкафу лежат крошечные ползунки, а колыбели всё ещё пахнут свежим деревом. Я даже сумку собрала только потому, что Степан настоял.

Дети не могут родиться сейчас. Они слишком маленькие.

— Всё будет хорошо, — говорит муж. Но впервые его слова не звучат уверенно.

Степан снова подносит телефон к уху.

— Где машина? — спрашивает он. — Что значит, застряла? Где именно?

Он слушает, сжимая челюсти.

— У старого моста? Там до деревни двенадцать километров. Нет, ждать снегоуборочную нельзя. У неё двойня и воды отошли.

Я закрываю глаза.

Во время следующей схватки дети начинают двигаться. Сын упирается куда-то под рёбра, дочь толкается ниже. Обычно их движения вызывают улыбку. Сейчас каждый толчок напоминает, что они беззащитные и торопятся появиться там, где им пока не смогут помочь.

— Пусть скорая стоит на месте, — говорит Степан. — Я к ним выйду.

Он отключается и набирает другой номер.

— Андрей Николаевич, приезжайте. Быстро. Да, началось.

Я пытаюсь встать.

— Куда?

— Одеваться.

— Лежи.

— Ты сказал, что поедем навстречу скорой.

— Поедем.

Степан достаёт из шкафа мою тёплую одежду. Натягивает на меня шерстяные носки, широкие штаны и куртку. Пальцы у него дрожат так сильно, что молния не попадает в замок.

Он сжимает их в кулаки, делает глубокий вдох и со второй попытки застёгивает куртку.

Внизу лает Гром. Щенок мечется возле двери, царапает доски и скулит, словно понимает: в доме происходит что-то страшное.

Степан подхватывает меня на руки.

— Сумка…

— У двери.

— Документы?

— В сумке.

— Телефон?

— У меня.

Он думает обо всём. Только лицо у него белое, а возле виска серебристая прядь кажется шире.

На лестнице я цепляюсь за его шею. Боль снова нарастает. Степан чувствует, как напрягается моё тело, и останавливается.

— Дыши, Дарья.

Он начинает считать. Медленно, ровно, глядя мне в глаза.

— Раз. Два. Три. Выдох. Вот так. Ещё.

Схватка отступает. Я обмякаю в его руках.

— Мне страшно.

— Все будет хорошо. Я рядом.

Степан не успевает поставить меня на диван, когда во дворе вспыхивают фары. Отец бросает машину у ворот и бежит к дому, проваливаясь в снег почти до колен. Следом появляется мама, укутанная в пуховый платок.

— Зачем вы её привезли? — сердится Степан. — Ей волноваться нельзя.

— А мне дома сидеть можно, когда дочь рожает? — задыхается мама. — Что делать?

— Останетесь с Дашей. Я выведу трактор.

Он ставит меня на диван и опускается передо мной.

— Я скоро.

Я вцепляюсь в его рукав.

— Не уходи.

Степан замирает.

В его глазах появляется мучительное выражение. Он переводит взгляд на окно, за которым исчезает дорога, потом на мой живот.

— Если останусь, скорая сюда не доберётся.

Я понимаю.

Всё равно не отпускаю.

— А если что-нибудь случится, пока тебя нет?

Он накрывает мою руку своей.

— Ничего не случится. Твоя мама рядом. Я расчищу путь и вернусь за вами.

Степан целует меня в губы. Быстро и крепко, будто этот поцелуй должен защитить нас троих. Потом поднимается, надевает тулуп и выходит во двор.

Через несколько минут оживает трактор.

Тот самый.

Большой зелёный трактор, который вытаскивает автобус из кювета в день нашего знакомства. На нём Степан приезжал за мной на свадьбу. Белые ленты давно сняты, жестяные банки выброшены, но на зеркале до сих пор завязан маленький кусок ткани.

Двигатель ревёт, захлёбывается и умолкает. У меня останавливается сердце.

— Не завёлся? — шепчет мама.

Отец уже направляется к двери, но снаружи снова раздаётся скрежет стартера. Двигатель делает несколько тяжёлых оборотов и наконец оживает. Стёкла дрожат. Во двор выползает жёлтый свет фар.

Степан сдаёт назад, опускает широкий отвал и врезается в сугроб возле ворот.

Снег взлетает выше капота.

Трактор почти исчезает в белом облаке, но продолжает ползти вперёд.

— Он один не справится, — говорит отец.

— Папа, не уходи.

— Я только ворота закрою.

Он возвращается через минуту. Метель врывается вместе с ним, бросает на пол горсть снега. Гром лает вслед трактору, затем садится перед дверью и начинает тихо скулить.

Мама помогает мне снять куртку.

— Пока подождём.

— Я не могу ждать.

— Можешь. Ради детей можешь всё.

Она усаживается рядом. Одной рукой обнимает меня, другой поглаживает живот.

— Рано вы собрались, — шепчет она. — Посидите ещё у мамы. Куда торопитесь?

На её ресницах дрожат слёзы. Я прижимаюсь к ней и снова чувствую боль. Теперь схватка длится дольше. Мама дышит вместе со мной, отец смотрит на часы и записывает время на клочке бумаги.

— Три минуты, — говорит он.

— Не говори ей, — одёргивает мама.

— Я всё слышу.

Телефон звонит. Я хватаю его раньше, чем успевает отец.

— Стёпа?

— Вышел на большую дорогу. Разворачиваюсь к дому.

Голос мужа тонет в рёве двигателя.

— Как ты?

— Схватки каждые три минуты.

В трубке повисает тишина.

— Скорая?

— Ждёт у моста. Когда заберу тебя, пойдём к ним.

— Долго?

— Десять минут.

Он отключается. Эти десять минут растягиваются в вечность.

Я хожу по комнате, потому что лежать невозможно. Во время схватки останавливаюсь и опираюсь о стол. Мама растирает поясницу. Отец мечется между окном и печью, подбрасывает дрова, хотя в доме и без того жарко.

Наконец сквозь вой метели прорывается рёв трактора.

Жёлтые фары появляются возле калитки. Степан не глушит двигатель. Он вбегает в дом весь в снегу, с обледеневшими бровями и мокрым воротником.

— Дорога есть. Ненадолго.

Он заворачивает меня в одеяло и выносит на улицу.

Ветер сразу бьёт в лицо. Дышать невозможно. Снег колет кожу, забирается за ворот. Степан разворачивается спиной к метели, закрывая меня собой, и несёт к трактору по узкой расчищенной колее.

Мама пытается идти следом.

— Нина Петровна, места нет! — кричит Степан. — Андрей Николаевич, оставайтесь с ней. Позвоню из больницы!

— Я должна быть с дочерью!

— Мама, оставайся!

Она замирает возле калитки, прижимая платок к груди.

— Береги их! — кричит отец.

— Своих берегу! — отвечает Степан.

В кабине тесно. Он усаживает меня на сиденье, укутывает вторым одеялом и закрепляет ремень. Сумку бросает под ноги.

Я смотрю на него.

— Ты замёрз.

— Ерунда.

Его губы посинели, а руки едва сгибаются. Степан снимает мокрые перчатки, бросает их на пол и берётся за рычаги голыми пальцами.

Трактор трогается.

Мы пробиваемся через деревню. Фары выхватывают верхушки заборов, занесённые машины и чёрные ветви деревьев. Снег мгновенно заполняет расчищенную колею за нами.

Степан не смотрит по сторонам. Он видит только дорогу.

— Не засыпай, — говорит он.

— Я не сплю.

— Разговаривай со мной.

— О чём?

— О детях.

Я сжимаю край одеяла.

— Сын будет похож на тебя.

— Почему?

— Такой же упрямый. Решил родиться и никого не спрашивает.

— А дочь?

— Дочь умнее. Наверное, пытается его остановить.

Степан улыбается, но улыбка сразу исчезает, когда трактор налетает на плотный сугроб.

Кабину трясёт. Колёса буксуют, двигатель ревёт. Снег поднимается перед лобовым стеклом сплошной стеной.

Мы останавливаемся.

— Стёпа…

— Сиди.

Он включает заднюю передачу, отступает на несколько метров и снова идёт вперёд. Трактор ударяется в сугроб. Отвал зарывается, машина вздрагивает и медленно, по сантиметру, проталкивается дальше.

Я зажмуриваюсь во время новой схватки.

— Дыши! — кричит Степан сквозь рёв мотора.

— Не могу!

— Можешь! На меня смотри!

Я поворачиваю голову. Он ведёт одной рукой, другую протягивает мне. Я хватаюсь за неё и сжимаю до боли.

Трактор вырывается из сугроба.

Впереди появляются мигающие синие огни.

Скорая стоит возле старого моста, наполовину занесённая снегом. Водитель и фельдшер расчищают колёса лопатами. Увидев нас, они бросаются навстречу.

Степан останавливается рядом, выскакивает из кабины и передаёт меня им на руки.

— Срок? — спрашивает женщина-фельдшер.

— Тридцать вторая неделя. Двойня, мальчик и девочка.

— Схватки давно?

— Меньше часа. Воды отошли.

Меня укладывают на носилки и заносят в машину. Степан пытается войти следом, но водитель удерживает его за плечо.

— Нам отсюда не выбраться.

— Выберетесь.

— Дорогу заметает.

— Пойдёте за мной.

— До райцентра больше тридцати километров.

— Значит, тридцать километров пойдёте за мной.

Степан наклоняется ко мне.

— Я впереди. Ты меня видишь.

Через задние окна скорой действительно видны тракторные огни.

Двери закрываются.

Фельдшер снимает с меня мокрые вещи, измеряет давление и прикрепляет к животу датчики. Из маленького прибора доносится быстрый стук.

— Оба сердца есть, — говорит она.

— С ними всё хорошо?

— Сейчас хорошо. Постараемся довезти.

— А если не успеем?

Она не отвечает.

Скорая трогается. Её мотает из стороны в сторону, колёса проваливаются в рыхлый снег, но впереди идёт трактор Степана. Он принимает на себя сугробы, разбивает перемёты и оставляет широкую колею.

Иногда метель полностью скрывает его.

Тогда я перестаю дышать.

Через несколько секунд жёлтые огни снова проступают в белой мгле.

Он не исчезает.

Схватки идут почти без перерыва. Фельдшер надевает перчатки, раскрывает сумку с инструментами и созванивается с больницей.

— Готовьте операционную, — говорит она. — Двойня, тридцать две недели, родовая деятельность активная. Да, сердцебиение пока стабильное.

Пока.

Я цепляюсь за край носилок.

— Они выживут?

Женщина смотрит мне в глаза.

— Районная больница предупреждена. Там ждёт детская бригада. Ваша задача сейчас не паниковать и слушать меня.

— Я слушаю.

— Если почувствуете давление вниз, сразу говорите.

Оно появляется через несколько минут.

Фельдшер бледнеет и требует у водителя ехать быстрее. Машина ускоряется, подпрыгивает на колее и снова тормозит.

Впереди вырастает новый перемёт.

Трактор зарывается в него по самый капот.

Степан сдаёт назад, разгоняется и ударяет снова. Снег рассыпается, но отвал не проходит.

Скорая останавливается.

— Нет, — шепчу я. — Только не сейчас.

Через окно вижу, как Степан выпрыгивает из кабины. Ветер едва не сбивает его с ног. Он хватает лопату и начинает отбрасывать снег от отвала.

Водитель скорой бежит помогать.

Двое мужчин исчезают в метели. Иногда показываются только их спины. Снег сразу покрывает одежду, заметает следы, липнет к лицам.

— Мы можем развернуться? — спрашивает фельдшер.

— Некуда, — отвечает водитель из рации. — Сзади уже замело.

Мы оказываемся заперты посреди белого поля.

Я кричу от новой схватки. Фельдшер оказывается рядом.

— Не тужьтесь!

— Не могу!

— Дышите часто. Вот так. Смотрите на меня.

Но я смотрю в окно.

Степан бросает лопату, забирается в кабину и заводит трактор. Водитель толкает снег перед колёсами. Машина ревёт, дёргается и внезапно прорывает перемёт.

Скорая идёт следом.

Дальше дорога становится немного легче. Поля заканчиваются, с двух сторон поднимается лес. Деревья принимают на себя ветер. Трактор прибавляет скорость.

Вдали появляются огни райцентра.

— Вижу больницу! — кричит водитель.

Я не успеваю обрадоваться. Боль накрывает так сильно, что мир распадается на белый свет, шум двигателя и голос фельдшера.

— Не закрывайте глаза! Дарья, слышите меня?

— Слышу.

— Ещё немного.

Красное здание больницы возникает за снежной завесой неожиданно. Возле приёмного отделения ждут люди в белых халатах. Двери скорой распахиваются ещё до полной остановки.

Меня перекладывают на каталку.

— Муж… — шепчу я.

Степан спрыгивает с трактора и бежит к нам. Он весь покрыт ледяной коркой. На щеке кровоточит царапина, голые руки красные от мороза.

— Я здесь.

Он хватает меня за пальцы, пока каталка несётся по коридору.

— Дети…

— Слышишь? — говорит Степан, бежит рядом и наклоняется ко мне. — Они Тихоновы. Значит, справятся.

— Обещай, что будешь с ними, если…

— Никаких «если».

— Стёпа…

— Ты сама с ними будешь. И я буду. Все вместе.

Возле двустворчатых дверей его останавливают.

— Дальше нельзя.

Степан не разжимает пальцев.

— Я с женой.

— Ждите в коридоре.

— Я должен быть рядом.

— Вы мешаете. Нам нужно спасать вашу жену и детей.

Только после этих слов он отпускает меня.

Каталку увозят. Последнее, что я вижу перед закрывающимися дверями, — его лицо.

Испуганное, обветренное, родное.

В родильном отделении ярко и жарко. Вокруг появляются люди. Кто-то задаёт вопросы, кто-то разрезает на мне одежду, кто-то снова ставит датчики.

— Первый ребёнок лежит правильно, — говорит врач. — Второй поперёк. Операционную готовим.

— Они живы?

— Оба живы. Не тратьте силы на разговоры.

Мне дают подписать бумагу. Ручка прыгает в пальцах, вместо фамилии выходит неровная линия.

— Мужу скажите…

— Всё скажем.

Меня везут дальше. Потолочные лампы одна за другой проплывают над головой. Я считаю их, чтобы не потерять сознание.

Одна.

Две.

Три.

За четвёртой начинается новый приступ боли.

Я кричу и зову Степана, но он остаётся за дверью.

Степан

Я стою посреди коридора и смотрю на красную лампу над операционной. С тулупа стекает вода. На полу образуется тёмная лужа, но никто не требует переодеться или уйти.

Медсестра приносит бахилы и халат.

— Наденьте хотя бы это.

Но я не слышу.

— Мужчина!

Вздрагиваю, беру одежду и натягиваю её поверх мокрой рубашки.

— Что там?

— Врачи работают.

— Дети живы?

— Пока да.

Слово ударяет сильнее кулака.

Пока.

Медсестра исчезает за дверью. Остаюсь один.

Я привык действовать. Могу починить двигатель, построить дом, вытащить машину из кювета и пробить дорогу через метель. Любую беду можно встретить руками, силой, упрямством.

Но сейчас руки бесполезны.

Сажусь на жёсткую скамью, сцепляю пальцы и опускает голову. Кожа на костяшках лопается от мороза. Из ран выступает кровь.

За дверью звучат быстрые команды.

— Давление падает.

— Систему сюда.

— Сердцебиение первого…

Дальше не разбираю. Поднимаюсь и подхожу к двери.

— Дарья, — шепчу.

Ответа нет. Отступаю к стене.

На другом конце коридора висит маленькая икона. Раньше не замечал её. Потемневший лик, простая деревянная рамка и лампадка, в которой дрожит слабый огонёк.

Подошел ближе.

Я не знаю молитв. В детстве мать учила креститься, но с тех пор прошли десятилетия. Я не заходил в храм, не просил помощи и привык рассчитывать только на себя.

Теперь рассчитывать больше не на кого.

Неловко поднимаю руку и касаюсь лба, груди, плеч. Путаюсь, начинаю снова.

— Я не умею, — произношу я тихо. — Ты уж прости.

Огонёк в лампадке вздрагивает.

— Мне ничего не надо. Дом есть. Работа есть. Я и без остального проживу. Только их оставь.

Он смотрит на закрытые двери.

— Всех троих. Слышишь? Не выбирай. Я не смогу выбрать.

Голос ломается.

Опускаюсь на колени прямо на холодный больничный пол.

— Забери что хочешь. Силу забери. Дом. Всё хозяйство. Трактор тот забери, если надо. Только Дашу не трогай. И детей. Они ещё ничего не видели. Я им кроватки сделал. Веранду. Собаку завёл. Дочка меня даже по щеке толкает, когда я с ней разговариваю.

Закрываю лицо окровавленными руками.

— Я обещал их беречь. Помоги мне обещание выполнить.

Коридор молчит.

За окнами воет метель. Ветер бросает снег в стёкла, будто пытается добраться и сюда. Часы над постом отсчитывают секунды.

Я остаюсь на коленях.

Не знаю, сколько прошло времени. Пять минут или целая жизнь.

Красная лампа над дверью гаснет.

Я медленно поднимаюсь.

Ручка поворачивается. Дверь открывается, и в коридор выходит акушерка в маске и белом халате.

Делаю к ней шаг и в наступившей тишине раздаётся крик младенца.

Тонкий, слабый, но живой.

Замираю.

А через мгновение отвечает второй крик.