Глава 27. Двойное счастье

— А вы готовы к сюрпризу? — спрашивает врач.

Я смотрю на её улыбку и не понимаю, хороший это сюрприз или тот, после которого нужно срочно вызывать другого специалиста.

— Какому? — настораживается Степан.

Врач поворачивает монитор к нам и указывает на два светлых пятнышка.

— Вот один малыш. А вот второй.

В кабинете становится тихо.

Быстрый стук по-прежнему несётся из динамика. Только теперь я различаю в нём два ритма. Они то совпадают, то расходятся.

— Второй кто? — спрашивает Степан.

Врач смеётся:

— Ребёнок.

— Я понял. Почему второй?

— Потому что у вас двойня.

Я поворачиваю голову к мужу. Он смотрит на экран, не моргая. Его ладонь сжимает мою так крепко, что начинают побаливать пальцы.

— Двое? — переспрашиваю я.

— Двое, — подтверждает врач. — Оба развиваются по сроку. Сердцебиение хорошее. Размеры соответствуют норме.

Она снова проводит датчиком по животу, и на экране появляются два маленьких человечка. Один лежит боком, поджав ноги. Второй шевелится, будто пытается вытолкнуть соседа.

У меня перехватывает дыхание.

Не один ребёнок.

Два.

После стольких лет, когда не было ни единой полоски на тесте, жизнь словно решает вернуть мне всё сразу.

— Стёпа, — шепчу я. — У нас двойня.

Он медленно кивает.

— Вижу.

— Ты рад?

Степан переводит взгляд с экрана на меня. Лицо у него настолько растерянное, что я невольно улыбаюсь.

— Я не конца понимаю.

Врач продолжает измерения.

— Один малыш расположен очень удобно. Второй немного прячется, но, думаю, пол определить получится.

Степан мгновенно собирается.

— Определяйте.

— Вы хотите знать?

— Конечно.

— А вдруг они стесняются? — спрашиваю я.

— Пусть привыкают, — отвечает муж. — У нас в доме стесняться некогда. Там двенадцать кур, две козы и Гром.

Врач не понимает, о чём речь, но благоразумно не задаёт вопросов. Она увеличивает изображение, наклоняется ближе к монитору и некоторое время молчит.

— Первый, похоже, мальчик.

Степан выпрямляется.

Его плечи расправляются, подбородок поднимается. Ещё секунда и он потребует выдать сыну сапоги, молоток и место на пилораме.

— Сын, — произносит он.

— А второй малыш… — Врач двигает датчик. — Вот теперь видно. Девочка.

Я закрываю рот ладонью. Мальчик и девочка.

Степан снова садится. Видимо, ноги перестают его держать.

— Дочка? — спрашивает он хрипло.

— Дочка.

Врач распечатывает два снимка. Степан забирает их осторожнее, чем важные документы. Долго рассматривает серые пятнышки, на которых без подсказки невозможно различить детей.

— Здесь сын, — показывает он.

— Нет, — поправляет врач. — Там дочь.

Он переворачивает снимок.

— А теперь?

Я начинаю смеяться. Следом смеётся врач. Степан хмурится, но фотографии из рук не выпускает.

В коридор он выходит первым.

Идёт так медленно, будто несёт не два маленьких снимка, а государственную награду.

— Подожди.

Степан оборачивается и мгновенно возвращается.

— Тебе плохо?

— Нет.

— Голова кружится?

— Нет.

— Живот?

— Всё хорошо. Я просто не успеваю за тобой.

Он берёт меня под локоть.

— Тогда медленно пойдём.

На улице падает снег. Лёгкие хлопья тают на рукавах и мокром асфальте. Степан помогает мне сесть в машину, пристёгивает ремень и только потом устраивается за рулём.

Но двигатель не заводит.

— Что случилось?

— Две кроватки нужны.

— До родов ещё несколько месяцев.

— Две коляски.

Он достаёт телефон. На экране открыты фотографии колясок, кроваток и детских кресел.

— Ты когда успел?

— Пока врач бумажки заполняла.

Степан листает страницы.

— Ещё шкаф нужен. Одного мало.

— Почему?

— Их двое.

— Они маленькие.

— Вещей всё равно будет много.

— Каких вещей? У нас пока нет ни одной распашонки.

Это оказывается ошибкой. Степан заводит машину и вместо дороги домой сворачивает к центру города.

Через десять минут мы останавливаемся возле детского магазина.

Я собираюсь открыть дверь, но муж уже обходит машину и подаёт мне руку. Внутри он замирает между рядами ползунков, бутылочек, сосок и игрушек.

На лице появляется выражение человека, которого отправили чинить незнакомый космический корабль.

К нам подходит молодая продавщица.

— Вам помочь?

— Да, — отвечает Степан. — У нас двойня.

— Четвёртый месяц, — уточняю я.

— Вы уже знаете пол?

— Сын и дочь.

Степан снова расправляет плечи. Продавщица улыбается:

— Тогда можно подобрать нейтральные комплекты или отдельно для мальчика и девочки.

— Отдельно, — решает муж. — Чтобы не перепутать.

— Стёпа, мы детей не по одежде будем различать.

Он смотрит на меня с сомнением.

— Они могут быть похожи.

— Мальчик и девочка?

— Вдруг.

Продавщица прикусывает губу, стараясь не рассмеяться, и ведёт нас к полкам. Через полчаса тележка наполняется пелёнками, маленькими шапочками, ползунками и носками размером с мою ладонь.

Я беру крошечную белую кофточку.

— Посмотри.

Степан проводит пальцем по рукаву.

— Она маленькая.

— Ребёнок тоже будет маленький.

Его лицо меняется. Взгляд становится мягким, почти испуганным.

— Совсем такой?

— Примерно.

К родительскому дому мы подъезжаем уже затемно. Степан сигналит у калитки, и на крыльцо выходят мама с отцом.

— Чего набрали? — спрашивает папа, глядя на забитую кабину.

Я протягиваю ему снимки.

— Смотри внимательнее.

Отец щурится, поворачивает фотографии к свету.

— Это ребёнок?

— Дети, — поправляет Степан.

— Какие дети?

— Наши.

Мама первой всё понимает.

— Их двое?

Я киваю. Она хватается за сердце. Степан тут же делает шаг к ней, но мама отмахивается.

— Не мешай радоваться. Кто будет?

— Мальчик и девочка.

Мама садится прямо на ступеньку. Отец продолжает держать снимки и смотрит на них так, будто изображения сейчас оживут.

— Сразу внук и внучка, — шепчет он.

— Сразу, — подтверждаю я.

Следующие полчаса мама плачет, смеётся, снова плачет и рассматривает каждую купленную вещь. Возле крошечных носков она окончательно теряет самообладание.

— Господи, какие маленькие.

— Степан думает, что детей можно перепутать, — сообщаю я.

— Можно, — серьёзно отвечает мама. — Первое время все младенцы похожи.

Муж бросает на меня победный взгляд.

— Они разного пола!

— Всё равно шапочки разные купите, — советует она.

— Уже.

К утру о двойне знает вся Воскресенка.

Степан сообщает новость не словами. Он развешивает снимки на стене в конторе пилорамы, кладёт ещё один в нагрудный карман и показывает его каждому, кто оказывается ближе трёх метров.

Домой он возвращается гордый, как генерал после победы.

— Витька говорит, двойня по мужской линии идёт, — сообщает он за ужином.

— Витька у нас теперь врач?

— У его двоюродной сестры близнецы.

— Железное доказательство.

— Я сразу чувствовал, что их двое.

— Ты вчера спрашивал у врача, откуда взялся второй.

Степан делает вид, что не слышит. Беременность идёт удивительно легко.

Тошнота отступает. Давление больше не падает. Врач каждый раз хвалит анализы и только напоминает, что при двойне нужно больше отдыхать.

С этим у меня проблем нет. Степан превращает отдых в обязательную работу.

На веранде появляется ещё один матрас, два пледа и столик для чая. В гостиной возле дивана стоит корзина с книгами. Даже в хлеву муж ставит для меня стул, хотя доить Зорьку больше не разрешает.

— Мне полезно двигаться.

— Вот и двигайся до стула.

Живот растёт быстрее, чем я ожидаю. Уже к декабрю становится трудно застёгивать пальто. Степан покупает мне широкую тёплую куртку и отказывается признавать, что она на три размера больше.

— Зато не давит.

— В неё ещё одна беременная поместится.

— Не нужна нам ещё одна.

Дети начинают толкаться почти одновременно.

Первый толчок я чувствую на уроке. Замираю в школьном классе, прижав ладонь к животу.

— Дарья Андреевна, что случилось? — спрашивает Маша.

— Кажется, кто-то проснулся.

К концу дня просыпается и второй. Один малыш толкается справа, другой слева. Иногда живот ходит ходуном, будто внутри происходит настоящее сражение.

Степан каждый вечер прикладывает к нему ладони.

— Это сын, — уверенно говорит он, когда под пальцами появляется бугорок.

— Почему?

— Сильный.

Через секунду с другой стороны прилетает такой удар, что я вздрагиваю.

— А это дочь, — решаю я. — Сильнее.

Он наклоняется к животу.

— Не обижай брата.

В ответ дочь толкает его прямо в щёку.

— Характер твой, — заключает Степан.

В детской появляются две кроватки. Первую колыбель муж оставляет посередине комнаты, а рядом делает вторую, точно такую же.

К Новому году дом окончательно превращается в детский склад.

Пакеты стоят в спальне, в гостиной и даже под лестницей. Мама шьёт пелёнки. Тётя Зина вяжет два чепчика, оба почему-то огромные. Лида привозит коробку погремушек и требует назвать девочку в её честь.

Письмо приходит в середине января.

Почтальонка приносит его вместе с районной газетой и квитанциями. Обычный белый конверт без обратного адреса.

Но почерк я узнаю сразу.

Игорь.

Несколько секунд стою у окна и смотрю на своё новое имя, написанное его рукой. Он знает, что я теперь Тихонова. Знает адрес дома Степана.

Раньше от одной этой мысли мне стало бы страшно.

Сейчас я чувствую только усталое любопытство.

Степан во дворе чинит загон. Время от времени доносится его голос, лай Грома и недовольное блеяние Зины. Я могу позвать мужа. Могу отдать письмо ему, не открывая.

Но понимаю, что должна прочитать сама.

Разрываю конверт.

Игорь пишет много. Просит прощения за измену, за угрозы, за ту ночь у реки. Признаётся, что не знает, как дошёл до этого. Говорит, что разрушает всё, к чему прикасается, и только теперь начинает понимать, что дело всегда было не во мне.

Он пишет о сыне. О том, что учится быть отцом, хотя получается плохо. О Кристине почти не упоминает.

Последние строки читает тяжелее всего.

«Я знаю, что ты беременна. Мне сказали знакомые. Наверное, это доказывает, что проблема была не в тебе. Прости, что столько лет заставлял тебя чувствовать себя виноватой и неполноценной. Ты заслуживаешь детей, семью и нормального мужа. Я ничего не прошу. Только хочу, чтобы однажды ты вспоминала обо мне без ненависти».

Я перечитываю письмо.

Жду боли.

Она не приходит.

Нет дрожи, злости, желания спорить или доказывать, что он опоздал. Слова Игоря больше не имеют власти надо мной. Они просто лежат на бумаге.

В печи потрескивают дрова.

Открываю дверцу и подношу письмо к огню.

Край листа чернеет, вспыхивает. Пламя быстро съедает строчки. На мгновение остаётся слово «прости», затем сворачивается и оно.

Я отпускаю бумагу.

Письмо падает на угли и превращается в пепел.

— Что жжёшь?

Я оборачиваюсь. Степан стоит в дверях. С его шапки осыпается снег.

— Письмо от Игоря.

Лицо мужа напрягается.

— Что ему нужно?

— Прощения.

— Дала?

Я смотрю на огонь.

— Наверное, да.

Степан подходит ближе.

Он внимательно смотрит мне в лицо, а потом обнимает. Я прижимаюсь щекой к его груди и слышу привычный стук сердца.

Прошлое наконец отпускает меня.

Не потому, что Игорь просит прощения. И не потому, что получает его.

Просто у меня больше нет причин держаться за ту жизнь.

За окном кричит петух. Гром царапает дверь. В детской ждут две колыбели, а под моим сердцем толкаются сын и дочь.

У меня есть настоящее.

Январь выдается морозным.

Снег идёт почти каждый день. Сугробы поднимаются до окон, дорогу к дому заметает за несколько часов. Степан расчищает двор трактором, но к вечеру ветер снова затягивает колею.

До родов ещё почти два месяца.

Врач просит нас не волноваться, но на всякий случай советует заранее собрать сумку в больницу. Степан воспринимает это как приказ.

Сумка появилась у двери уже на следующий день. Рядом запасные одеяла, термос, фонарь, канистра и две лопаты.

— Мы рожать едем или зимовать в лесу? — спрашиваю я.

— Дороги плохие, Дарья.

— До райцентра час.

— Летом час.

Он ежедневно проверяет машину, звонит в больницу и заставляет меня носить телефон даже из кухни в гостиную, но беременность продолжает идти спокойно.

Вечером врач говорит по телефону, что всё прекрасно. Давление нормальное, дети активные, причин для тревоги нет.

Мы ужинаем, кормим Грома и рано ложимся.

Ночью меня будит боль.

Сначала слабая, тянущая. Я открываю глаза и прислушиваюсь к себе. За окном воет метель, снег шуршит по стеклу.

Боль проходит.

Наверное, дети снова толкаются.

Закрываю глаза.

Через несколько минут живот сжимается сильнее. Перехватывает поясницу, становится трудно дышать. Сажусь на кровати.

— Стёпа.

Он просыпается мгновенно.

— Что?

— Не знаю.

Степан включает лампу. Его взгляд падает на моё лицо, потом на живот.

— Болит?

— Уже прошло.

Он берёт телефон и смотрит на время.

— Сколько длилось?

— Я не считала.

— Где болит?

— Везде понемногу.

Степан отбрасывает одеяло и начинает одеваться.

— Куда ты?

— В больницу.

— Подожди. Может, это тренировочные.

Новая волна накрывает раньше, чем я договариваю. Живот каменеет. Я хватаюсь за край кровати и зажмуриваюсь.

— Дарья!

— Сейчас… пройдёт…

Степан опускается передо мной на колени. Кладёт ладонь на живот, но сразу убирает, испугавшись его напряжения.

— Это схватка?

Я не успеваю ответить. Внутри словно что-то лопается. По ногам разливается тепло.

Мы оба смотрим на мокрую простыню. У Степана белеет лицо.

— Воды, — шепчу я.

Он хватает телефон. За окном ревёт ветер. На стекле налипает снег, калитки уже не видно. Степан дозванивается до скорой и несколько секунд молча слушает.

— Как это дорога перекрыта? — спрашивает он. — У неё воды отошли!

Я сжимаю живот обеими руками. До срока почти два месяца.

Следующая схватка начинается быстрее и оказывается сильнее предыдущей.

Степан смотрит в окно, за которым метель заметает последние следы дороги.

— Они не проедут, — говорит он.

И в его голосе впервые звучит настоящий страх.