Глава 26. Живность

Из-за запертой двери снова доносится стук, а следом тихое поскуливание.

Я поворачиваюсь к Степану.

— Это не кроватка.

Он вздыхает и достаёт ключ.

— Не кроватка.

— Там собака?

— Почти.

Степан отпирает дверь и велит мне ждать, но я проскальзываю под его рукой. В сарае пахнет стружкой, лаком и тёплой шерстью. Возле верстака стоит деревянный ящик, из которого торчат два больших уха.

На край ложатся мохнатые лапы. Передо мной появляется чёрно-рыжий щенок с серьёзной мордой. Увидев меня, он взвизгивает, переваливается через край и падает мне на колени.

— Стёпа, он чудесный!

— Осторожно. Кусается.

Щенок тут же хватает меня за рукав.

— Он знакомится.

— Вчера так познакомился с моим сапогом. Шнурка больше нет.

Я поднимаю малыша. Он тяжёлый, тёплый и пахнет молоком.

— Откуда он?

— У егеря овчарка ощенилась. Хорошая рабочая собака.

— Как его зовут?

— Никак. Тебя ждал.

Щенок устраивает морду у меня на плече и тяжело вздыхает, будто наконец оказался дома.

— Пусть будет Гром.

— Почему?

— Вырастет большим и грозным.

Гром икает. Степан хмыкает:

— Очень грозным.

Я глажу мягкие уши и замечаю накрытый брезентом предмет.

— Значит, ты прятал щенка?

— Не только.

Степан стягивает брезент. Под ним стоит колыбель.

Я перестаю дышать.

Она сделана из светлого дерева. На боковинах вырезаны звёзды, на спинках — веточки с листьями. Над изголовьем закреплена дуга для полога. На одной из спинок два слова:

«Нашему чуду».

Я касаюсь букв.

— Ты сам?

— Сам.

Теперь я понимаю, откуда опилки в его волосах, царапины на ладонях и красная краска. На одной звезде действительно виднеется крошечный алый лучик.

— Поэтому не пускал?

— Хотел закончить. Ещё маслом покрыть надо. И здесь неровно.

Он проводит пальцем по краю.

— Всё идеально.

Я представляю, как здесь будет спать наш ребёнок, как маленькие пальцы сожмутся в кулачки, а Степан станет проверять его дыхание каждые пять минут. Глаза наполняются слезами.

— Ты чего? — сразу спрашивает он.

— Радуюсь.

Степан обнимает меня со спины, кладёт ладони на почти незаметный живот. Гром, решив, что его забыли, вцепляется в его штанину.

— Вот зараза.

— Не ругай ребёнка.

— Какого из двух?

Я смеюсь сквозь слёзы.

— Спасибо.

— Рано благодаришь.

Во дворе раздаётся рёв грузовика. Следом мычит корова.

— Мне послышалось?

Корова мычит снова. Гром пугается собственного лая и прячется за моими ногами.

— Степан, почему у нас во дворе корова?

— Потому что ребёнок будет.

Я выхожу из сарая и замираю. У ворот стоит грузовик с прицепом. Внутри переминается рыжая корова с белым пятном на лбу, рядом толкаются две козы, а в клетках возмущённо кудахчут куры.

На шум уже собираются соседи.

— Зачем нам столько?

— Молоко будет своё. Яйца тоже.

— А козы?

— Козье молоко полезное.

— Кто их будет доить?

— Научимся.

Отец открывает борт. Степан берёт корову за верёвку и хлопает по шее:

— Давай, Зорька. Приехали.

Одна коза пытается ухватить отца за рукав.

— Эта будет Зина, — решаю я.

Стоящая у калитки тётя Зина поджимает губы:

— Нечего приличных людей с козами сравнивать.

Коза тут же тянется к её платку.

— Видите? Даже платок такой же хочет.

Соседки хохочут. Вторую козу мы называем Лидой.

Зорька важно спускается во двор и начинает жевать. Козы бросаются в разные стороны, а Гром мечется между ними, не понимая, кого охранять. Куры кричат так, будто их привезли на казнь.

— У нас даже хлева нет.

— Уже есть.

Старая постройка за сараем, где недавно лежали ржавые детали, теперь отремонтирована. Внутри устроены стойла и кормушки.

— Когда ты всё успел?

— Пока ты была в школе.

Отец хлопает его по плечу:

— По ночам работал. Мужики решили, что ты его домой не пускаешь.

— Я готовился, — невозмутимо отвечает Степан.

К вечеру тихий двор превращается в настоящее хозяйство. Зорька осваивает стойло, козы проверяют засовы, петух устраивается на крыше, а Гром падает в таз и отряхивается возле меня.

Утром нас будят мычание, лай и металлический грохот.

Мы выбегаем во двор. Зина каким-то образом выбралась из хлева. На голове у неё висит ведро, а Гром носится вокруг и лает.

— Тихо! — рявкает Степан.

Замолкают все. Даже петух.

Степан освобождает козу и проверяет засов.

— Сама открыла? — спрашиваю я.

— Помогли.

Он смотрит на Грома. Щенок невинно наклоняет голову.

После завтрака Степан вручает мне ведро.

— Доить будешь.

— Кого?

— Зорьку.

Мы с коровой смотрим друг на друга. Ни одна из нас не выглядит готовой.

Степан показывает, как правильно доить. Первые струи звонко ударяют о дно ведра.

— Ничего сложного.

На его месте я осторожно касаюсь тёплого вымени. Получается не сразу, но наконец в ведро попадает тонкая струйка.

— Получилось!

Я отпускаю вымя, и Зорька бьёт меня хвостом по лицу.

Степан отворачивается, но его плечи трясутся.

— Ты смеёшься?

— Соринка попала.

— В оба глаза?

Со второй попытки дело идёт лучше. Руки быстро устают, зато я чувствую себя так, будто совершила нечто невероятное.

Вскоре хозяйство подчиняет себе весь дом. На кухне появляются бидоны и корзины с яйцами. Мама учит меня делать творог, отец строит загон, Степан встаёт до рассвета, чтобы всех накормить.

Самыми опасными оказываются козы. Они открывают засовы, срывают крючки и перепрыгивают изгородь.

Однажды я возвращаюсь из школы и нахожу их на веранде. Лида сосредоточенно жуёт бумагу.

— Что у тебя во рту?

Из её пасти торчит уголок моей тетради. Я тяну лист на себя, коза — в другую сторону. Обложка рвётся пополам.

На крыльце появляется Степан.

— Что происходит?

— Они съели мои конспекты!

Он забирает у Зины второй лист.

— Образованные будут.

— Завтра директор спросит, почему я не подготовилась.

— Скажешь правду. Можем привести свидетелей.

Зина с хрустом доедает уголок страницы.

Дом больше не бывает тихим. Утром нас будит петух, днём кудахчут куры, вечером Зорька зовёт Степана, если он опаздывает с кормом. Гром лает на машины, птиц и собственный хвост.

Я думала, что устану от шума. Но однажды остановилась у калитки и поняла: наш дом дышит.

На веранде Степан чинит кормушку, рядом сидит отец. Гром таскает его перчатку. Мама собирает яйца и ругает кур. Из окна пахнет творогом и свежим хлебом.

В доме больше нет пустых комнат и слишком аккуратно расставленных стульев. На полу остаются следы щенячьих лап, возле двери стоят резиновые сапоги, на подоконнике цветёт фиалка.

А в сарае ждёт колыбель.

Вечером мы сидим на веранде. Ладонь Степана лежит на моём округлившемся животе.

— Раньше здесь было пусто, — говорю я.

— Было.

— А теперь у нас корова, две козы, одиннадцать кур, петух и собака.

— Кур двенадцать.

— И ребёнок.

Его голос становится мягче.

— И ребёнок.

Степан наклоняется к животу:

— Слышишь? Это всё твоё хозяйство. Подрастай.

— Не торопи. Ему ещё рано.

— Завтра на УЗИ узнаем, как растёт и кто там.

Мне становится тревожно. Врач говорит, что всё идёт хорошо, но страх не отпускает. Слишком долго я верила, что детей у меня не будет. Слишком неожиданно случилось это чудо.

— Всё хорошо будет, — говорит Степан.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Утром мы едем в райцентр. В больнице ждём почти час. Степан всё это время не выпускает моей руки.

В кабинете полумрак. Я ложусь на кушетку. На живот ложится прохладный гель, а на экране появляются серые пятна.

Врач водит датчиком и что-то измеряет. Её лицо становится сосредоточенным.

— Что-то не так? — спрашивает Степан.

Она меняет угол и всматривается в монитор.

— Сердце бьётся? — шепчу я.

— Бьётся.

Из динамика доносится быстрый ритмичный стук, похожий на топот крошечных копыт. Степан крепче сжимает мою руку.

Врач продолжает изучать изображение, а потом неожиданно улыбается:

— А вы готовы к сюрпризу?