Глава 10. Крепкое плечо

Белые розы до темноты лежат возле калитки. Лепестки смешиваются с грязью, длинные стебли ломаются под ветром. Мама несколько раз собирается их убрать, однако я попросила не трогать.

Телефон Игоря молчит почти сутки. Потом приходит сообщение с незнакомого номера:

«Я даю тебе неделю. Потом приеду и заберу».

Не «поговорю». Не «попробую убедить».

Заберу.

Будто я вещь, которую он по ошибке оставил в чужом доме.

Я сохраняю сообщение для юриста, блокирую номер и иду помогать отцу. Он проверяет сарай перед холодами, а я держу доски, подаю инструменты и стараюсь не смотреть на дорогу.

Игорь ждёт, что я испугаюсь.

Возможно, я действительно боюсь. Но страх больше не управляет мной.

Через два дня мама отправляет меня в школу.

— Анна Семёновна сама просила зайти, — говорит она, заворачивая мне с собой два пирожка. — У них воспитательница уехала к дочери в район. Малыши без присмотра остались.

— Я ещё не решила, останусь ли здесь насовсем.

— А тебя никто насовсем и не зовёт. Сходи, поговори. Разве плохо?

Спорить с мамой бесполезно. Тем более сидеть дома и ждать новых сообщений от Игоря ещё хуже.

Сельская школа кажется меньше, чем в детстве. Жёлтая краска на стенах свежая, зато крыльцо всё такое же высокое, а тяжёлая дверь скрипит на той же ноте.

Меня встречает директор, худенькая Анна Семёновна с короткой сединой и удивительно живыми глазами.

— Дашенька! — Она обнимает меня так, словно мы расстались вчера. — Наконец-то вернулась.

— Пока только приехала к родителям.

— Это вы, молодые, всегда говорите «пока». А жизнь сама решает, где вас оставить.

Она ведёт меня по коридору. Здесь пахнет мелом, краской и кашей из столовой. На стенах висят рисунки, фотографии с праздников и стенд с грамотами.

При школе работает дошкольная группа. Всего восемь детей от четырёх до шести лет. Ещё троих родители привозят из соседнего посёлка, если дорогу не заметает.

— Богатства не обещаю, — предупреждает Анна Семёновна. — Зарплата скромная. Зато дети хорошие, родители вменяемые.

Она оставляет меня в группе на час, чтобы познакомиться с малышами. Девочка Маша сразу просит заплести ей косу. Два брата спорят из-за деревянного трактора, рыжий мальчик Стас прячется за шкафом и отказывается выходить.

Через десять минут я уже сижу на ковре, раздаю цветную бумагу и объясняю, как сделать осеннее дерево.

Всё оказывается знакомым.

Маленькие пальцы в клею. Серьёзные лица. Бесконечные вопросы. Восторг от того, что обычный жёлтый лист превращается в золотую крону.

Маша приносит мне яблоко и торжественно сообщает:

— Это вам. Оно сладкое. Я сама надкусила и проверила.

Я благодарю её и чувствую, как к горлу подступает ком.

Когда Анна Семёновна возвращается, все восемь детей сидят за столом и заканчивают деревья.

— Я смотрю, вы уже договорились, — говорит она.

— Дарья Андреевна завтра придёт? — спрашивает Маша.

Я смотрю на её неровные косички.

— Если Анна Семёновна позволит.

— Да я тебя прямо сейчас запру, чтобы не передумала, — смеётся директор.

Документы оформляем в тот же день. Пока на месяц, с возможностью продления.

Домой я иду с трудовой книжкой в сумке и странным забытым чувством. Будто под ногами снова появляется твёрдая земля.

Мама встречает новость так, словно меня назначили министром образования. Ставит чайник, достаёт пирог и немедленно начинает строить планы, какие занавески нужно сшить в группу.

Отец только кивает:

— Правильно. Человек без дела сохнет.

Вечером начинается дождь.

Сначала он негромко стучит по крыше, потом усиливается. Ветер швыряет капли в окна, старые яблони скребут ветвями по стеклу.

Я уже собираюсь спать, когда мама вскрикивает на кухне.

Вода капает с потолка прямо на стол. Мы подставляем таз, потом второй. Отец поднимается на чердак и возвращается недовольный.

— Возле трубы прохудилось. Утром полезу смотреть.

— Никуда ты не полезешь, — возражает мама. — У тебя спина вчера болела.

— А крыша до весны ждать не станет.

Наутро дождь прекращается, но небо остаётся тёмным. Отец достаёт лестницу, долго проверяет ступени, а мама ходит следом и уговаривает вызвать кого-нибудь из соседей.

В этот момент возле калитки останавливается тёмный грузовик.

Из кабины выходит Степан.

На нём плотная рабочая куртка, старые джинсы и тяжёлые ботинки. В одной руке металлический ящик, в другой свёрнутый лист кровельного железа.

Он открывает калитку и входит во двор так уверенно, будто его ждали.

— Доброе утро, — говорит мама.

— Доброе. Где течёт?

Я выхожу на крыльцо.

— Откуда вы знаете?

Степан ставит ящик на землю.

— Андрей Николаевич вчера на пилораму заходил.

Отец откашливается.

— Я только спросил, остался ли рубероид.

— А я привёз.

— Мы не просили вас чинить крышу, — замечаю я.

Степан смотрит на лестницу, потом на отца.

— Вижу. Решили шею сломать без посторонней помощи.

Степан произносит это спокойно, однако спор на этом заканчивается. Он снимает куртку, закатывает рукава тёмной рубахи и проверяет лестницу.

Сильные предплечья покрыты старыми шрамами. На левом запястье виден широкий белый след.

— Держать лестницу будете, — распоряжается он отцу. Потом переводит взгляд на меня. — А ты подавай инструменты.

— Может быть, вы сначала спросите, свободна ли я?

— Свободна?

— Да.

— Тогда подавай.

Я смотрю на него несколько секунд.

— Вы невыносимый человек.

— Мне говорили.

Он забирается на крышу.

Мама прячет улыбку и уходит готовить обед. Отец держит лестницу, пока Степан осматривает место возле трубы. Потом оказывается, что нужны доски, и папа отправляется в сарай.

Я остаюсь внизу одна.

— Гвозди, — говорит Степан.

— Пожалуйста, — напоминаю я.

Он смотрит сверху.

— Пожалуйста, гвозди.

Подняться приходится на несколько ступеней. Степан наклоняется и забирает их прямо из моей ладони. Его пальцы горячие и шершавые.

— Ещё нужны?

— Нужны. Но сначала перчатки надень.

— Зачем?

— Ладони порежешь.

— Я осторожно.

— Дарья.

Я хочу возразить, но замечаю острый край железа и молча надеваю перчатки.

— Довольны?

— Теперь да.

Почти два часа мы работаем молча. Степан снимает повреждённые доски, укладывает новые, закрывает щель возле трубы. Я подаю гвозди, молоток, нож и куски рубероида.

Он двигается уверенно, без лишней суеты. Каждое движение точное. Когда тяжёлый лист начинает съезжать, Степан удерживает его одной рукой.

Рядом с ним странно спокойно.

Не потому, что он сильный. Игорь тоже сильный. Но сила мужа всегда требовала моего подчинения. Степан может командовать и сердиться, однако я не чувствую, что он пытается сделать меня мнее значимой, чем он.

— Вы давно живёте в Воскресенке? — спрашиваю я, подавая молоток.

— Пятый год.

— Откуда приехали?

— С севера.

— Очень подробный ответ.

— Какой вопрос, такой ответ.

Я поднимаюсь ещё на ступень.

— Вы всегда так разговариваете?

— Как?

— Каждое слово нужно вытягивать клещами.

Степан вбивает гвоздь и только потом смотрит на меня.

— Привык делать, а не рассказывать.

— О вас и без того вся деревня рассказывает.

— Уже наслушалась?

— Что у вас три трактора, коровы, пилорама и ужасный характер.

— Про характер правда.

— А остальное?

— Два трактора. Третий в ремонте.

Я невольно улыбаюсь.

— Семья у вас есть?

Вопрос срывается раньше, чем я успеваю подумать, уместен ли он.

Степан откладывает молоток.

— Нет.

— Простите. Я не хотела вмешиваться.

— Тогда зачем спросила?

Я вспыхиваю, но выдерживаю его взгляд.

— Потому что вы спрашивали о моём муже. Решила, что теперь моя очередь.

Он коротко кивает, принимая ответ.

— Женат не был. Родителей нет. Дом от деда остался. Приехал продать, потом передумал.

— Почему?

— Здесь работа была.

— Только поэтому?

Степан смотрит на поля за домом.

— Здесь тише.

Я понимаю, что больше он не скажет. По крайней мере, сегодня.

Снизу звонит мой телефон. На экране незнакомый номер.

Я уже знаю, кто это.

— Ответь, — говорит Степан.

— Не хочу.

— Тогда отключи.

Телефон умолкает и сразу начинает звонить снова.

Я принимаю вызов.

— Да.

— Неделя ещё не прошла, — произносит Игорь. Его низкий голос звучит холодно и властно. — Но я решил, что ждать не буду. Завтра приеду. Чтобы к моему появлению ты собрала вещи.

— Не приезжай.

— Я не спрашиваю твоего разрешения.

— А я не поеду с тобой.

Игорь тяжело выдыхает.

— Ты забыла, с кем разговариваешь?

— Нет. Именно поэтому отвечаю так ясно. Наш следующий разговор состоится в суде.

— Даша, не заставляй меня вытаскивать тебя оттуда силой.

Внутри всё холодеет, но голос остаётся ровным.

— Я записываю разговор. Повтори, пожалуйста.

Тишина.

— Стала умная? — наконец спрашивает Игорь.

—Осторожная.

Я завершаю вызов и отправляю запись юристу.

Когда поднимаю голову, Степан стоит на краю крыши. Лицо неподвижное, но взгляд стал тяжёлым.

— Угрожал?

— Это моё дело.

— Не ответ.

— Да. Угрожал.

— В полицию сообщила?

— Юристу отправила. Если появится, вызову полицию.

Степан медленно кивает.

— Правильно.

Он не предлагает немедленно ехать за Игорем, не требует телефон и не говорит, что сам всё решит. Просто возвращается к работе.

И почему-то именно это успокаивает сильнее любых обещаний.

К полудню крыша готова. Степан спускается, собирает инструменты и отказывается от денег. Мамины пироги берёт только после её строгого взгляда.

— Долг не люблю, — говорю я, провожая его к калитке.

— И не бери.

— Вы потратили материалы и полдня.

— Твой отец весной мне с посадкой помог. Сочтёмся.

— А если я тоже хочу отблагодарить?

Степан останавливается.

Мы стоим близко. Теперь я замечаю тёмную щетину на его скулах и маленький шрам возле брови.

— Тогда чай сваришь, — говорит он. — В следующий раз.

— А следующий раз обязательно будет?

— Будет.

Он произносит это с такой уверенностью, что у меня сбивается дыхание.

Я протягиваю руку.

— Спасибо, Степан.

Его большая ладонь сжимает мою. Рукопожатие должно длиться секунду, но он не отпускает.

Тёплый большой палец медленно касается моего запястья.

— Твой городской сунется, скажи мне.

— Я умею защищать себя сама.

— Знаю.

— Тогда зачем вам вмешиваться?

Степан чуть сильнее сжимает мои пальцы.

— Потому что одной защищаться не обязательно.

Он наконец отпускает меня, забирает ящик и выходит за калитку.

А я остаюсь посреди двора, глядя ему вслед.

По спине бегут мурашки.

И на этот раз, совсем не от страха.