11. Таня

Я смотрю на круглые настенные часы «Фаберже» с позолотой на зеленой эмали. Секундная стрелка крутится по циферблату, а мое сердце замирает в надежде, что чем больше времени пройдет, тем легче отец воспримет ситуацию.

Сижу на резном стуле, обитым бархатом в центре гостиной. Ладони лежат на стиснутых друг к другу коленях. Я в спортивном костюме среди этой антикварной обстановки выгляжу нелепо. Как будто ошиблась адресом. И отец на меня смотрит также, скрестив руки на груди.

Я — сплошное недоразумение и ему стыдно за меня. Просто он об этом не скажет. Скажет, но позже.

Виноградов Владимир Евгеньевич мужчина в самом расцвете. Ему уже шестьдесят. И я достаточно поздно родилась. Как же, у профессора и крутого адвоката дочь и жена должны были ему соответствовать. Я брюки-то впервые надела, когда в университет пошла. А до этого — тошнотворные миди. Я ни разу в жизни не надела короткую юбку, и на каблуках высоких ходить не умею.

Глеб стал моей небольшой передышкой, но и он перехватил манеру отца. Они оба считают, что я им не соответствую.

А сейчас мне нужно ответить перед ним на множество вопросов. И вдобавок сообщить, что свадьбы не будет. С Глебом.

Про Зину расскажу, наверное, в следующий раз.

— Татьяна!

Я дергаюсь от его «Татьяна». Прям точь-в-точь как моя бабушка, которая покинула нас в прошлом году.

На самом деле мне повезло. Будь на месте отца бабушка, мне бы пришел конец.

— Мы с Глебом переволновались, разыскивая тебя. Где ты была?

— Мы с Евой гуляли…

— С Евой! Я сколько раз говорил тебе, что не нужно с ней общаться. Вот! Посмотри на себя! В каком ты виде домой пришла? Я не против, что ты гуляешь, ты уже взрослая девушка, ты вот-вот замуж выйдешь, но что подумает Глеб?

— Глеб — объелся котлет!

Знакомьтесь, это мой попугай, Хосе. Подарок друга семьи, Степана Олеговича, папиного, как принято сейчас говорить, братана. Не разлей вода с самого детства. И я все время спрашивала себя, почему я не родилась в семье Степана Олеговича? Кажется, это единственный человек, кроме мамы, который меня когда-либо понимал.

— Надеюсь, ты этот ужас с собой заберешь, когда переедешь к Глебу? — в надежде спрашивает папа. Дядя Степа привез моего амазонского друга из путешествия с дипмиссией в Южную Америку пару лет назад. И, кажется, он идеален.

Причем, я не учила его обзываться! Телевизор при нем нельзя смотреть и… я не знаю, кто учит его материться! Подозреваю, что это дядя Степа и есть, но разве этот милый мужчина в шляпе на такое способен?

— Хосе терпеть не может Глеба, — бормочу я, сжимая пальцы.

— И я его понимаю, — вздыхает отец, шарахая меня своим признанием.

— Пап, раз ты понимаешь. Тут такое дело…

— Глеб твой — истеричка! Он названивает мне каждые полчаса и требует найти тебя! Вместо того чтобы взять, сесть в свою модную машинку красненького цвета, и поискать тебя, он разнылся!

У меня брови на лоб лезут.

Что? Папе не нравится Глеб? Тогда зачем я…

О, боже!

У Глеба свой «Мини Купер», который мне, на самом деле, нравится, но я вспоминаю Зиновия и его машину и… боже, я же не только о машине сейчас подумала, да?

— Позвони ему сама и скажи, что с тобой все в порядке и свадьба в силе.

— Пап… я как раз…

— Глеб съел весь хлеб! — перебивает меня Хосе, а мне и так до слез страшно! Правда, из меня вырывается истеричный смешок.

Отец закатывает глаза. Он хоть и в возрасте и невысокого роста, но очень хорошо выглядит. Держит себя в тонусе, даже лысины нет. Седина вот только белым снегом покрыла его волосы.

Весь мой запал перебивает звонок в дверь. Если консьерж пропустил гостя, то это либо курьер, либо кто-то из своих.

— Сиди, я открою, — ворчит отец. Его накрахмаленная идеально выглаженная рубашка скрипит под жилетом. Он должен быть на работе в своем традиционном костюме-тройке, но, видимо из-за меня, вернулся домой пораньше.

Уже когда отец открывает дверь, я слышу из глубины коридора возмущенный голос Глеба. Зажмуриваюсь. Значит, придется разруливать ситуацию одним разом. И как, интересно, я собралась это делать?

И никакой мне Зина не поможет! И чего я не позволила ему со мной подняться?

Правильно. Я хочу совершить взрослый и самостоятельный поступок!

— Владимир Евгеньевич, вы слышите себя? Что значит, погуляла? — ругается на отца Глеб.

— То и значит, Глебушек. Взрослая она. Конституцией нашей позволено.

У меня губы немеют от того, как сильно я их сжимаю. Глебушек? Почему звучит как Хлебушек? И почему я раньше не замечала, что отец относится к моему жениху не совсем нормально?

— Глеб не умеет читать рэп! — при входе моего жениха в гостиную, Хосе взлетает и садится на спинку моего стула. Танцует и качает своей зеленой с желтой шейкой головой.

— О, боже! Когда ж ты уже сдохнешь, курица общипанная! — остановившись напротив меня, заявляет Глеб. Хосе переползает на меня, ластится об мою щеку.

— Хосе хороший, а Глеб ссыт в калоши!

— А ну иди сюда! — ревет мой жених, а я прижимаю обхватываю птичку руками и прижимаю к себе.

— Не трогай моего ребенка! — ругаюсь на него, защищаясь.

— Выбирай! Я или он? — Глеб часто дышит. Приличный весь из себя. Тоже в костюме ходит, хотя выглядит в нем нелепо. У него даже борода приличная не растет, все ходит в барбершопы подкрашивает. Но он красив, богат. Все от него в восторге. Кроме меня. Хосе. И папы.

— Это что за ультиматумы? — заходит за Глебом отец. Я в недвусмысленной защитной позе. И Глеб нависает надо мной.

— Мы можем эту птицу сдать в приют? — тыкает пальцем в попугая Глеб.

— И меня сдай туда заодно! — огрызаюсь я, наконец. Может, за себя бы я не стояла, но ведь это крошка Хосе! Его и так из родной природы забрали! Он должен летать на свободе! А тут еще Глеб какой-то будет диктовать, с кем ему жить!

— Таня, успокойся, — отмахивается Глеб, как от надоедливой мошки. — Я с твоим отцом разговариваю.

— Вот именно! Отлично, что вы вместе. В воскресенье свадьбы не будет! И вообще никогда. Не с тобой, Глеб!

— Не с тобой, не с тобой, — повторяет Хосе.

— Что ты несешь?! — вот теперь Глеб выходит из себя. Я успеваю соскочить со стула прежде, чем произошло непоправимое.

— Я не выйду за тебя! — ору на него. — Я тебя не люблю!

— Больная! Кому ты нужна?! — сразу бьет меня словами мой жених.

— Себе! Себе нужна! И папе!

И Зине, вроде бы, тоже. Но не стоит, кажется, упоминать об этом сейчас.

— Проспись! На свадьбе поговорим, — бросает Глеб в ярости и покидает нашу квартиру.

Я прислоняюсь к стене и медленно сползаю. Так, одно дело сделано.

— Дочка, не дело так ругаться, — хрипло говорит отец, который, кажется, сам ошалел от происходящего. — Вспомни, вы же с Глебом так счастливы были. Чего ругаетесь из-за птицы.

— Я никогда не была с ним счастлива, папа! — в слезах кричу. — Это вы с Кондратьевым договорились нас поженить. Меня никто не спрашивал! Ты сказал мне, чтобы я тебя не позорила и приняла приглашение.

— Я такого не говорил! — отец плюхается на пол рядом со мной.

— Вы с бабушкой вечно — сядь, встань, не дыши, замолчи! Я устала так жить, отец!

— Да я не…

— А балет! Я занималась балетом, и у меня получалось, меня брали в известные труппы, а вы…

— А мы?

— А вы — «Балет это несерьезно, иди на юридический, иначе никаких денег и будущего»!

— Неправда!

Отец даже сейчас мне не верит.

— Да какая разница! — машу рукой. — Я не выйду замуж за Глеба.

— Но, Татьяна, все уже готово, оплачено, гости приглашены. Как же так? Что люди подумают? Да и все оплачивала в основном семья Кондратьевых. Представляешь, сколько возвращать придется?

— Тебя только это беспокоит, папа? А то, что я проживу с нелюбимым человеком? Вот ты маму любил и женился на ней, как бы бабушка не была против!

— Но ее сейчас нет, и я совсем один.

— У тебя есть я!

— Таня!

— Все, пап! Не хочу больше говорить! Ты меня не слышишь! Свадьбы не будет. Это точка.

Я гордо встаю и иду к себе в комнату. Падаю на кровать, оплакивая в подушку свою жизнь.

— Хосе хороший! — подводит итог этого дня мой дружок. И как же точно!