Глава 25

 Я не задаю ни одного вопроса. Не поворачиваю головы. Не смотрю в окно. Я сижу, скрестив руки на коленях, с прямой спиной и лицом, застывшим маской. В машине пахнет кожей и духами Гордея, которые я всегда покупаю ему, потому что лучше знаю, какие духи ему подходят. Теперь мне от этого запаха тошно.

 Пока едем, Гордей несколько раз бросает на меня взгляды. Я ощущаю их, как прикосновения. Скользящие, настойчивые и… теперь чужие.

 Он не говорит ничего первые несколько минут. Видимо, ждет, что я сама начну разговор. Он привык, что я говорю первая. Проглатываю, прощаю, уступаю.

 Но на этот раз я молчу.

 — Лена… — говорит он спустя какое-то время, не выдержав.

 Я даже не шевелюсь, так и продолжаю сидеть, подобно красивому украшению.

 — Лена, я понимаю, ты расстроена. Но… — он делает паузу, словно подбирает слова. — Я сделал это не потому, что ненавижу тебя. Наоборот.

 Слова повисают в воздухе. Он не договаривает, видимо, осознав, что только что едва не сказал, а я… давлюсь эмоциями внутри.

 И думаю о том, как быстро рушится привычное. То, что ты строила всю жизнь. Строила из доверия, из любви, из смеха за завтраками, из бессонных ночей, когда держала его за руку и говорила: «У нас все получится».

 А потом приходит момент, когда тебя обвиняют в безумии. Когда твой собственный сын подписывает бумагу, подтверждающую, что ты — не в себе. Когда любовь вдруг превращается в клетку с позолоченными прутьями и табличкой «Опека».

 — Тебе просто нужно время, — снова говорит Гордей. — Ты успокоишься. Отдохнешь. Подышишь воздухом…

 Он смотрит на меня с теплотой во взгляде и продолжает почти заботливо:

 — Мы же не враги, Лен. Просто… ты больна. А я рядом, я рядом, понимаешь? Я же не бросил тебя. Я забочусь.

 Я отворачиваюсь к окну. Там, за ним, темно. За стеклом — пустынная загородная трасса, по которой меня везут прочь от всего, что когда-то было моей жизнью. Светят фонари, мимо пролетают машины.

 Кажется, что я умерла. Просто еще не поняла этого до конца.

 — Это ненадолго, — снова звучит его голос. — Ну, месяц, два. Пока ты не придешь в себя. А потом, может, мы с тобой поедем куда-нибудь… куда ты всегда хотела.

 Я слышу эту ложь. Слышу эту сладкую отраву в его голосе.

 Молчание — моя броня. И я не спешу ее сбрасывать.

 Мы съезжаем с трассы и едем по узкой, петляющей дороге. На обочинам с высокими елями, чернеющими в ночи. В какой-то момент, словно из ниоткуда, возникает металлический забор. Высокий, полностью скрывающий дом. Я замечаю камеру у ворот, которая, кажется, приходит в движение, когда мы подъезжаем. Видимо, нас ждут.

 — Приехали, — говорит Гордей таким тоном, будто мы прибыли в отель класса люкс.

 Я не двигаюсь. Не открываю дверь. Жду. Пусть все делает он. Он теперь мой «опекун», разве нет?

 Гордей обходит машину, открывает мою дверь, протягивает руку. Я смотрю на нее, как на оружие, способное лишить меня жизни и выхожу сама. Медленно, тихо, потому что иду туда, где заканчиваются законы, логика и здравый смысл.

 Несмотря ни на что, замечаю, что дом действительно красивый. Светлая облицовка, большие окна, стеклянные двери, теплый свет внутри. Все дорого, спокойно, но вместе с тем — стерильно. Ни одной детали, способной выдать хоть малейшую индивидуальность. Здесь не живут. Здесь содержат.

 Снаружи он похож на частную резиденцию. Внутри… я почти уверена, пахнет лекарствами и надзором.

 — У тебя будет все, — продолжает Гордей, ведя меня к крыльцу. — Прекрасный уход. Прогулки по лесу. Тебе разрешат читать, писать, рисовать, если хочешь. Здесь безопасно.

 Он будто рекламирует путевку в санаторий.

 А я концентрируюсь на брошенном невзначай “разрешат”. Да, именно так. Теперь мне будут “разрешать”.

 — Здесь ты проживешь свои дни достойно, Лена. Без боли. Без лишних мыслей.

 Я поднимаю на него взгляд. Спокойный. Впервые за сегодняшний вечер внутри не клокочет ярость. Там все замерзло. Покрылось коркой прочного льда. Единственное, чего я хочу — отплатить Гордею той же монетой.

 Аккуратно подталкивая, Гордей ведет меня ко входу. Тянет, когда я не спешу, и мы оказываемся внутри. Навстречу выходит женщина в белом халате, что сразу же меня настораживает. Что она будет делать? Зачем она здесь? Констатировать смерть или быстрее меня к ней подвести?

 — Здравствуйте, — сначала она улыбается Гордею, затем смотрит на меня.

 Холодно и равнодушно, как на предмет мебели, а не живого человека.

 Следом выходит еще одна женщина. Она — другая. С милой улыбкой, вежливая, здоровается и со мной и с Гордеем и одета не в медицинский халат.

 — Комната готова, — говорит она.

 — Лена немного устала, — говорит Гордей. — Она… переживает. Ей нужно время, чтобы привыкнуть.

 Она смотрит растерянно. То на меня, то на Гордея, но все же кивает.

 — Я вас познакомлю. Это Марина, — представляет мне женщину без медицинской униформы. — А это Катя, она — медсестра.

 Я равнодушно мажу по женщинам взглядом и прохожу мимо. Сама, молча, даже по сторонам не осматриваюсь. Мне все равно, где находится кухня, спальня и остальные комнаты. Мне только интересно, сколько здесь вдохов и выходов.

 Комната, куда меня провожают, большая. С панорамным окном, выходящим на сад с качелей в центре. Отсюда можно выйти погулять, но дверь оказывается закрытой. Зато есть широкое кресло с мягким пледом и ванная с подогревом пола.

 Клетка. Большая, красивая, огромная клетка.

 — Отдыхай, — говорит Гордей, мягко улыбаясь. — Я приеду завтра.

 Я снова не отвечаю и даже не киваю. Вижу, как он поджимает губы, как недовольно хмурится, но все же выходит из спальни, оставляя меня одну.

 Я жду, пока он уедет. Смотрю в окно, откуда видна лишь часть ворот и вижу, как его машина выезжает за пределы территории.

 Все это время я молчу, но когда дверь открывается и в комнату заходит Марина, я, кажется, пугаю ее вопросом:

 — Скажите, Марина, вы знаете, на каких основаниях меня здесь держит мой муж?