Глава 38

 Никита

 Я знаю, что не должен.

 Ни говорить ей всех этих слов, ни настаивать, ничего. Особенно в тех условиях, в которых она оказалась. Я все это прекрасно знаю, но удержаться, когда она в паре сантиметров от меня — сложно.

 Я впервые так сильно залип на женщину. Сначала просто смотрел, поражался ее стойкости и силе воле. Позже, понял, что задерживаю на ней дольше взгляд и жду очередного приема. Первое, что должен сделать врач в таких условиях — передать пациента другому доктору. Нарушение субординации ведет к ошибкам врача, которые могут стоить жизни пациенту.

 Я думал, что справлюсь. Со своим влечением к ней и чувствами, а теперь она сидит у меня на руках. Чужая, почти разведенная женщина. Только вчера сбежала из клетки, которую соорудил для нее родной муж. А уже сегодня пьет кофе из кружки на моей кухне и сидит у меня на руках.

 Слишком близко, чтобы я не думал о том, какие на вкус ее губы.

 — Я с ума по тебе схожу, Лена. Не скажу, что с дня, как ты переступила порог, но… не сильно позже.

 Шок, написанный на ее лице, быстро сменяется доводами. Она что-то говорит про то, что у нее взрослые дети. И про то, что я слишком молодой, хотя разница у нас не такая большая. Не забывает ляпнуть и про то, что это неправильно. Но при этом не отталкивает. Не спешит встать с моих рук или отвести взгляд. Ее волнение выдают чуть-чуть дрожащие пальцы, когда она гладит край халата — моего халата — на себе.

 — Я хочу быть частью твоей жизни, — говорю я. — И помочь тебе выбраться из-под руин брака.

 Она отворачивается, резко — как будто боится, что я прочитаю что-то лишнее в ее глазах. Я и так вижу там слишком много. Тогда, когда она старается не показывать, улавливаю и боль, и усталость. И… желание, в котором ей самой страшно признаться.

 Я не трогаю ее. Держу на руках, обнимаю, но не позволяю себе лишнего. Только то, чему она не сопротивляется. То, к чему готова.

 Осмелев, медленно тянусь к ее ладони, скольжу пальцами по внутренней стороне, сжимаю, переплетая пальцы. Все это — со скоростью черепахи, чтобы позволить ей забрать руку. Но когда переплетаем пальцы, я шумно втягиваю в себя воздух. И чувствую ее запах. Она пахнет моим гелем для душа и моим шампунем для волос, немного мятой и чем-то еще, что я никогда не чувствовал в своей квартире.

 — Лен, — тихо зову ее.

 Она поворачивается ко мне. Глаза блестят, губы припухли от покусываний.

 Я прикасаюсь к ее лицу ладонями. Не резко, не жадно. Аккуратно и нежно, как будто прикасаюсь к фарфору. Она не дышит. И я не дышу тоже. Только пальцы сдвигаются — от скул к шее, чувствуя под подушечками эту нервную дрожь и напряжение.

 Я уверен, что ее давно и никто так не трогал. И уверен, что у нее заходится сердце от этой близости. Так же, как и у меня.

 — Скажи, если нельзя, — прошу. — Только скажи.

 Но она молчит. Поджимает губы, смотрит мне в глаза. Дает разрешение или просто не запрещает?

 Не могу понять.

 Тянусь к ней медленно. Настолько, насколько позволяют нервы и выдержка. Я столько всего в жизни повидал, а от поцелуя сейчас сносит все ориентиры. Хочу ее губы на своих губах, хочу почувствовать ее вкус.

 Обхватываю ладонью ее шею, скольжу пальцами на затылок. Совсем чуть-чуть склоняю к себе. Мне хватает полсантиметра, чтобы прикоснуться к ее губам своими.

 Я хочу целовать ее жадно. Опрокинуть на спину прямо на белоснежном пушистом ковре и страстно углубить поцелуй, но вместо этого проявляю нежность. Едва прикасаются, с опаской раздвигаю губы, потому что в любой момент жду, что она прекратит, остановит то, что происходит.

 Ее губы мягкие и чуть теплые. Она не расслабляется, но позволяет себя целовать, а затем, несмело, едва ощутимо, целует в ответ. У меня перехватывает дыхание.

 Я отстраняюсь первым. Чтобы не перейти черту, которую сам себе нарисовал, чтобы не сойти с ума и не пожалеть потом. Она — только после предательства мужа. На пороге тяжелого развода и, возможно, с еще не остывшими чувствами к мужу.

 — Мне давно никто не целовал, — шепчет она, уткнувшись лбом в мою щеку.

 Признание срывается неожиданно. Я чувствую, как она затихает после него, напрягается, будто переживает, что призналась в чем-то постыдном.

 — А я давно никого не хотел так, как тебя, — отвечаю тихо.

 — Ты остановился.

 — Мне продолжить?

 — Нет. Нет, не сейчас.

 Я аккуратно выскальзываю из кресла. Пересаживаю ее в него. Хочу, чтобы она расслабилась и не чувствовала вину за то, что здесь со мной произошло. Отхожу немного, подхожу к окну и смотрю на ночной город.

 Я долго стою у окна, делая вид, что любуюсь видом, но на самом деле даю ей возможность… выдохнуть. Переварить. Понять, что все хорошо. Что ее никто не собирается торопить. У меня в груди при этом странная легкость, которой не было, кажется, с институтских лет.

 Когда поворачиваюсь, она сидит в кресле, поджав под себя ноги. Держит в руках чашку с остывшим кофе, а в ее глазах — спокойствие, перемешанное с чем-то новым. Может, уверенностью?

 — Прости, если позволил себе лишнего, — говорю.

 — Нет, — отвечает она. — Просто… мне нужно немного времени.

 — Знаю. Именно поэтому не касаюсь больше.

 Я подхожу и сажусь напротив. Без намеков и флирта. Пришло время поговорить о другом.

 — У меня есть идея. Она касается не нас, а… твоей компании.

 Она выпрямляется, садится ровно и хмурится, ожидая, что скажу дальше. Она будто переключается в режим деловой женщины. И я вдруг понимаю, что вот она — та Лена, которую я видел в больнице, в костюмах, с блокнотом, всегда чуть напряженная, но невероятно собранная.

 — Николай Викторович. Ты ведь дала ему временную доверенность?

 — Да. На случай, если вдруг… — Она осекается, и я киваю, не заставляя продолжать.

 — Временная доверенность — это не передача доли. Он просто управляющий. Пока ты не заявишь, что в его помощи нет необходимости.

 — И? — она хмурится, а потом будто бы понимает, кивает. — А, знаешь, ты прав. Пора вернуться в офис и вытравить оттуда тараканов.