Глава 49

Все расплывается перед глазами из-за слез.

— Ты тоже меня прости, — через показавшееся мне бесконечностью время глухо говорит он. — Я сказал столько обидных слов… На самом деле я так не думаю, Ань. Наверное, можно было как-то… повести себя по-другому и… Но мы оба такие гордые и упрямые. Не можем побороть себя, даже когда все катится к черту.

Я делаю судорожный вдох, больше похожий на всхлип.

Мне нужно спросить его. Задать ему тот самый вопрос.

Сглатываю ком в горле.

— Ты… ты все еще хочешь… развестись?

Пауза. Смотрит на меня, а я дышать не могу, и сердце выпрыгивает из груди.

— Я никогда этого не хотел.

Зажмуриваюсь и вытираю слезы рукавом, чувствуя невероятное облегчение.

Чуть подаюсь вперед и несмело кладу голову на его плечо. Осторожно, будто проверяя, можно ли еще.

Он не двигается, не напрягается. Только поднимает руку и обнимает меня за плечи.

И мы сидим вот так, у камина, в старом домике в лесу, где когда-то были счастливы.

Мы столько всего наломали, но… может, еще не поздно…

Влад

Мы сидим на старом диване, уже под пледом, с чашками чая в руках, и за окном глубокая ночь и все еще кружится снег.

Мы многое обсудили сегодня. О многом друг другу сказали, и, наверное, это была самая откровенная ночь в нашей жизни.

И тем не менее, я не стал рассказывать ей все.

Например о том, как быстро пустел бар в моем офисе. Как я пил, не потому что хотел — а потому что не знал, чем еще залить тишину.

Или как заснуть мог только со снотворным, и то — максимум на пару часов. Просыпался среди ночи с бешено колотящимся сердцем, хватался за телефон, как будто она могла вдруг написать.

Зачем ей это знать?

Как болела эта дыра внутри, будто кто-то вырвал ребро с мясом.

Для чего ей информация о том, что я, полыхая от бессильной ярости и злости, сбивал в кровь костяшки о кирпичную стену, потому что даже крикнуть было некому?

Потому, что не знал, куда деть все это. Куда деть себя.

Что ей даст знание, что я ночами перебирал ее старые сообщения, вглядывался в фото, как идиот, надеясь найти что-то, что не замечал раньше?

И что однажды в супермаркете я взял ее любимый йогурт, только чтобы дома понять — она не придет за ним.

Зачем ей знать, как меня выворачивало от одной только мысли, что я ей больше не нужен?

Что я для нее — чужой.

Что после двадцати лет брака она просто встала и ушла. Без попытки услышать, без попытки понять.

Просто… все.

Как будто я не стоил даже разговора.

Я тогда подумал: может, это было удобно?

Может, та история с "девкой в туалете" была просто удобным предлогом, который она сама же и придумала? Ведь я знал, что никакой девки там быть не могло.

Может, она уже хотела уйти — просто не знала, как?

И вот эта мысль буквально сводила меня с ума. Именно после нее я и захотел сделать ей больно. Потому что она сделала больно первой.

И да, я говорил ей гадости. Нарочно. Я хотел, чтобы ей было больно. Хоть чуть-чуть так же, как было мне.

Не потому что я сволочь. А потому что я человек.

Обычный, живой. Которому раздавили грудь, и он не знал, как дышать.

Я потом жалел. Но слова — как выстрелы. Обратно не загнать.

Но для чего сейчас ей все это рассказывать?

Надавить на жалость? Это совсем не то чувство, что я хочу вызывать у моей жены.

Я хочу, чтобы она вернулась, потому что все еще любит. А не потому, что мне было плохо без нее.

Я просто хочу, чтобы она поняла: я не святой. Я не идеальный. Я ошибался. Но я был настоящий.

И я не предавал. Никогда.

Сейчас на душе спокойно. Давно мне не было так спокойно. Кайфовое ощущение.

Молодежь кайфует от адреналина, а я от спокойствия. Наверное, я старею.

За окном скоро рассветет, но нам не хочется прерывать наше общение.

Разговор давно сошел на нейтральные воспоминания — про Ликины первые ролики в тиктоке, про Анину неудачную попытку покрасить кухню в "теплый песочный", которая обернулась "грязным апельсином".

Аня смеется, смотрит на меня, и в ее глазах больше нет той усталой обиды и злости, что была раньше. Есть свет. Есть жизнь.

И этот свет греет меня, заставляя плавиться лед в сердце.

Мы оба виноваты в том, что произошло. Нет смысла высчитывать, кто виноват больше, а кто меньше.

Но оба поняли, что были неправы, и оба осознали, что потеряли. Это стало для нас хорошим уроком, и надеюсь, мы извлечем из него пользу и никогда не позволим повториться подобному вновь.

Она привалилась ко мне, положив голову на плечо. Под пледом жарко, а ее острая коленка упирается мне прямо в голень, но я не буду ее отодвигать. Потому что я скучал по ее острым коленкам.

— Хороший все-таки домик. Зря мы сюда перестали ездить, — говорит она.

— Зря, — согласно киваю я. — Но для зимы — не лучший вариант. Можно вот так попасть в ловушку.

— Ну, почему же… — Аня поднимает ко мне лицо. — По-моему, эта ловушка в итоге сработала не так уж и плохо…

Ее дыхание пахнет медом и мятой.

Я наклоняюсь и прижимаюсь к ее губам.

Просто поцелуй. Просто.

Но для нас это как полет в космос. Казавшееся нереальным, несбыточным и непреодолимым — осуществляется.

Когда я отстраняюсь, она шепчет:

— Знаешь, определенно нам стоит почаще попадать в ловушки.

— Чтобы получить мастер-класс по поцелуям не обязательно попадать в ловушку, — ухмыляюсь я.

— Ты все такой же самодовольный, как и раньше, — замечает она с улыбкой.

— А то! За это ты меня и любишь, верно?

Аня замирает на мгновение, а потом тихо произносит:

— Люблю.