Глава 8. Дарья Александровна

Сижу, разбираю последние документы по делу, которое завтра хочу обсудить с прокурором. Пальцы немного ноют от ручки — снова давлю сильнее, чем нужно. Устала. Глаза цепляются за строчки, но мысли всё чаще ускользают в сторону…Но все равно продолжаю, потому что без своих спать все равно не смогу.

Когда ключ поворачивается в замке, спина будто сама выпрямляется.

Встаю. Иду к двери — шаг за шагом, готовая улыбкой встретить любимых, но судя по всему хорошее настроение только у меня.

Тася входит первой. Напряжённая до предела, как струна, готовая лопнуть. Лицо перекошено от злости, глаза блестят, как у зверя, загнанного в угол. А за ней — Марк. Тоже не сильно радостный.

— Ну почему ты не выгонишь этого паскудного ублюдка? Ты слышал, что он мне говорил?! — срывается она с места.

Я краем глаза замечаю, как дрожит у неё подбородок. Боль прячется за агрессией, как всегда.

— Ты и сама не слишком за языком следила, — старается он говорить ровно, но голос всё равно выходит звенящим.

— Ну конечно, он же тебе как сын! — плюёт она с ядом. — Ведь я, к твоему великому сожалению, родилась девочкой!

Марк бросает на меня резкий взгляд. В этот момент всё внутри сжимается. Я рефлекторно подбираюсь, как будто он не смотрит — а бьёт.

И всё же не могу не услышать собственную мысль, не остановить её: если бы… если бы тогда получилось…Если бы я смогла родить еще ребенка.

Ком в горле стоит такой, будто глотаю гвоздь. Та боль, старая, забитая в глубину, снова поднимается. Глухо, тяжело.

Не смогла. Ни тогда. Ни потом. Кто — то даже говорит, что матерью становишься после третьего ребенка.

— Хватит чушь нести! — резко бросает он. Голос хлёсткий, как пощёчина. — Была бы ты пацаном, я бы давно отпиздил тебя за твоё поведение и твой грязный язык!

В воздухе повисает гул. Тишина, от которой начинает звенеть в ушах. Тася дышит часто, лицо её вспыхивает от унижения.

— А ты разве не слышал, что воспитывать сначала надо себя? — бросает Тася, зло, с вызовом. Обороняется. — Я ведь явно не от мамы набралась этих грязных словечек. Мам, есть чего поесть?А то бабушка питается одним вином и роллами.

Я вздрагиваю, так и не решившись влезть в конфликт, но тут же натягиваю улыбку. Она не хотела задеть словами про сына. Просто пытается удержаться на плаву в этом аду из эмоций, обид, и мужчин, которые только ломают, но не извиняются.

Раскрываю руки для объятий — она входит в них, немного колючая, чуть напряжённая, но всё равно моя. Моя девочка, которая будто держится из последних сил. Да и нужны ли ей братья и сестры. Слишком она любит внимание.

— Нажарила картошечки с грибами, — говорю, мягче, чем обычно. Как будто еда — это единственный способ выразить тепло.

— Мам, на ночь жареное?

В её голосе снова появляется насмешка, но уже лёгкая, почти игривая.

— Знаешь что… — начинаю с укором.

— Ладно, сейчас я готова съесть и жареное, — сдается она, и я веду её за собой на кухню. Двигаюсь механически — достаю тарелки, расставляю, будто от этого зависит покой в доме. Ставлю и для Марка. Хотя внутри всё скребётся.

И тут чёрт дёргает меня за язык — даже не успеваю подумать, просто говорю, как только Тася уходит мыть руки:

— А что, Ксения тебя не накормила?

Слова повисают в воздухе. Не вопрос. Не упрёк. Скорее — рана, что сама себя выговаривает. Но в ней уже не столько ревности, сколько усталости. А ведь я только начала что – то подозревать.

— Даша, — хохочет Марк и буквально затаскивает меня к себе на колени. Руки крепкие, тёплые, обволакивающие. — Я хоть раз давал повод в себе усомниться?

— Ну вообще нет, — фыркаю я, хоть и не позволяю себе расслабиться. Не даю поцеловать, соскальзываю с него, будто масло со сквородки и иду налить себе воды.

Тася возвращается из ванной. Садится за стол, запах жареной картошки снова витает в воздухе — тёплый, домашний. Едят молча, но с таким аппетитом, что становится светло внутри. Хоть немного. Хоть на мгновение.

— Мам, знаешь, то что я днём тебе наговорила… — начинает Тася, и стакан застывает у меня в руке.

Бросаю взгляд на Марка — он ест. Словно ничего не слышит. Не вздрагивает, не комментирует.

— В общем, показалось мне. Папа бы никогда, — тихо добавляет она. И я слышу в её голосе не столько раскаяние, сколько надежду. Её внутренний ребёнок всё ещё хочет верить в отца.

— Давайте уже закроем эту тему. И сегодня. И завтра. И всегда, — почти умоляю, и Тася, к моему удивлению, только кивает, обнимает меня после ужина и убегает к себе.

Я убираю со стола. Одна. Погружаюсь в ритм тарелок, звона посуды, воды — почти медитативно. И в этот момент чувствую, как Марк крадётся ко мне. Его шаги мягкие, как у хищника. Он резко хватает меня за грудь — крепко, нахально.

— Марк! — вскрикиваю, оборачиваясь, в голосе всё — от удивления до почти смеха.

— Ещё напряжена. Хочешь, сам загружу посудомойку?

— О, мой герой! — фыркаю, и, как по щелчку, всё забывается.

Он редко бывает дома, но когда вдруг впрягается в мой быт, предлагает помощь — это почти как… да нет, это и есть удовольствие. Почти такое же, как от секса.

А может, даже глубже.

Ухожу в спальню, принимаю душ. Тёплая вода будто смывает дневную тревогу, но внутри всё ещё зудит нечто несформулированное. Вытираюсь, наношу крем — на лицо плечи, грудь, ноги. Кожа слегка прохладная, скользкая, и в этот момент я будто заново возвращаюсь в своё тело.

Сажусь на кровать, заворачиваясь в халат. Марку же, как всегда, хватает того, чтобы просто умыться и с разбегу рухнуть на свою половину кровати. Только почему-то, глядя на него сейчас, я вновь ловлю себя на мысли: с возрастом он становится только сексуальнее. Эти чуть поседевшие виски, грубые черты, уверенность в движениях…

— Что? — спрашивает он и снова рыщет в ящике в поисках пульта.

— Ничего, просто ты красивый.

— Я знаю.

— Марк! Ты должен был сказать, что я красивее.

— Так посмотри в зеркало, там же всё видно.

— Женщины любят ушами.

— А я думал, они любят, когда им лижут титьки.

— Боже, ну какой же ты придурок, — хохочу я, отворачиваюсь и натягиваю одеяло до подбородка. Хочется и смеяться, и закатить глаза. Всё-таки умудряется, паразит, сбить любую волну тревоги одним грязным шуточным выстрелом.

Он включает телевизор, и спальню тут же заполняет грубый звук ударов, рёв толпы и комментаторский надрыв. Его любимые бои без правил. Я прижимаюсь щекой к подушке, чувствуя, как кровь в жилах чуть замедляется, но всё равно мороз пробегает по спине от этих звуков.

— Так что там с парнями?

— Да, за девками приударили и нарвались на друзей с Ближнего Востока. Но их там вроде как десять было, и мои их раскидали.

— Гордишься?

— Только не начинай про насилие.

— Даже не буду. Просто ты пытался меня убедить, что бокс и бои без правил делают парней спокойными в обычной жизни…

— Ну так они спокойно раскидали десять человек. Никакой агрессии.

Он говорит это спокойно, даже с оттенком гордости, лёжа на спине, одной рукой подложив под голову, а другой лениво перебирая пульт.

— Ну да. А что там Тася? На кого она так?

Поворачиваюсь на бок, подгибаю ногу под себя, прикрываю колени пледом. Мне не нравится, как в последнее время в голосе Таси всё чаще проскальзывает что-то взрывное.

— На Тагира. Никак общий язык найти не могут.

Я играю бровями, чуть прищуриваюсь, будто невинно дразню:

— Так может они...

Но договорить не успеваю — вижу его взгляд. Быстрый, резкий, с колючим отблеском — будто порезалась о стекло.

— Нет. Пусть вон со своими додиками тусуется.

Голос твёрдый, как шершавый металл. Я чувствую, как что-то сжимается у меня в животе — тревожная жилка.

— Почему?

Он резко приподнимается на локтях, мышцы на плечах напрягаются под кожей, голос глухой, сдержанный:

— Потому что если она натворит херню, а она натворит, Тагир или любой из бойцов не будет с ней церемониться. Тогда она окажется в реанимации, а этот парень — в морге, а я — в тюрьме.

Я моргаю, медленно вбирая в себя этот мрак. Сердце стучит чуть громче, чем нужно.

— Этот додик ей изменил.

— Найдёт другого. Мало их, что ли, у неё в универе. Но её мужем точно будет не боксёр.

Он снова откидывается на спину, потирает лицо ладонью, как будто смывает с него разговор.

— Пахнет лицемерием. Ты же адекватный, — напоминаю я. – Хотя и боксер.

— Любой мужик будет адекватным, если его женщина не творит херню. Проблема в том, что "херня" — понятие субъективное, и каждый понимает его по-своему.

Он говорит это уже тише, голос уходит в ленивую сонную вибрацию, а я вдруг чувствую, как между нами на кровати нарастает нечто тяжёлое. Не ссора. Не злость. А то, что остаётся после — тень несказанного.

— Ты никогда не заставляла меня ревновать, никогда не уезжала без причины. Ты вообще тихая домашняя кошечка. На тебя нет причин злиться, и меня это категорически устраивает, — шепчет он сонно, зевает, откидывает планшет и прижимает меня ближе, укладывая руку на мою талию.

Я не сопротивляюсь. Не отстраняюсь. Но и не закрываю глаза. Лежу, чувствуя его дыхание у себя на затылке, тяжесть его руки, ровное сердцебиение за спиной.

А внутри медленно нарастает глухое ощущение: будто это был не комплимент. А приговор.

Не похвала, а объяснение, почему со мной удобно. Безопасно. Привычно.

И мне почему-то хочется выть.