Глава 11.

От Ахмедовых еду к Галицыным. Район другой — но такая же окраина, где дома буквально липнут к друг другу.

Лестница пахнет плесенью и чем-то кислым. Когда дверь открывается, меня встречает пьяная мать — еще совсем недавно очень красивая женщина. Высокие скулы, изящные пальцы, тонкая шея. Всё это было когда-то. Теперь — опухшее лицо, под глазами серые тени.

Работала в школе, у детей. Её уволили после истории с дочерью.

Скорее всего, им придётся переезжать — позор не щадит ни хороших квартир, ни старых связей.

— О, администрация пожаловала. Что, из города нас выставите? — голос звучит горько, с ехидцей. Но за ней слышится паника. Боль, которую она прячет за дешёвым алкоголем и сигаретным дымом. Раньше я думала, что и моя мама прячет какую – то боль, но порой люди просто не умеют быть добрыми.

— Можно мне с Антониной поговорить?

— Иди, говори. В спальне её заперла. Видеть не могу.

А ведь говорила — не связывайся с этим ублюдком.

Она разворачивается, покачиваясь, и уходит на кухню. Запах спиртного тянется за ней шлейфом.

Я делаю шаг вглубь квартиры, уже собираюсь дотронуться до ручки двери, ведущей в комнату девочки…

…когда телефон в кармане дрожит.

Марк.

На этот раз беру трубку. И в голову сразу приходит идея.

Скажу, что ужин — идея мамы. Что она мечтает покрасоваться с новым носом. Пластический хирург, подарочный сертификат, «после 60 — жизнь только начинается».

Правдоподобно? Очень.

— Да, Марк, я тут занята немного.

— Чем? Покупаешь накрахмаленные салфетки для ужина?

Зря взяла трубку. Его голос холодный, сдержанный, и я сразу чувствую: он ещё не остыл.

— Нет. Приехала к девочке, которая хотела покончить с собой. Потому что её первый секс сняли на камеру.

Знаю, жестоко.

Давлю туда, где ему больно. Где у него всё ещё ноет и стучит.

Чувство вины всегда с ним. Я знаю, как её разбудить.

— Понятно. Даш, нахер тебе этот ужин?

— Это не мне. Это мама хочет показать чудеса пластической хирургии.

Ты же помнишь — ей недавно нос сделали и морщины убрали.

Пауза. Длиннее обычного. Даже дыхания не слышно.

— Даш, твоя мама считает нашу квартиру лачугой для ночлега и никогда не соберется там ужинать.

Ну да. Неувязочка.

— Это просто ужин.

— Ну да, ну да. Раз просто — я своих балбесов тоже позову.

— Без проблем. Чем больше народу, тем веселее.

— Это говорит мне женщина, которая уже третью годовщину свадьбы отмечает в постели за любимым сериалом, — бросает он.

И отключается. Просто. Без прощания.

Сказал своё последнее слово и ушёл, как обычно.

Как будто так и надо. Как будто всё уже понятно.

Я остаюсь в полумраке прихожей, с телефоном в руке и чувством, будто разговор не закончился — а просто упал в пропасть.

— Я не поняла, вы сюда по телефону, что ли, пришли базарить?! — рявкает мать Тони, и от её голоса звенит в висках.

Я качаю головой, стараясь не сорваться, и толкаю дверь в комнату.

Пусто.

Пустая кровать, мятая простыня, открытая тетрадь на полу с буквой «С» на каждой странице, пахнет пудрой и дешевым лаком для волос.

Слишком тихо.

— Может, в ванной, — бросает мать. — Она часто там сидит.

Мурашки по спине, пальцы леденеют. Что-то не так.

Я шагаю к двери в ванную, толкаю её — заперта.

Сердце будто подвисает в груди.

— Тоня, открой, пожалуйста. Тоня! — стучу, прижимаясь ухом к двери.

Тишина. Какая-то плотная, глухая. Становится трудно дышать.

— Отойди! — мать толкает меня в бок, отбрасывая в сторону, и в следующую секунду буквально выносит дверь плечом. Та с глухим щелчком распахивается.

На полу, между ванной и стиральной машинкой, сидит Тоня.

Худая, в обтягивающей футболке, с мокрыми волосами.

В руках у неё лезвие — тонкое, дрожащее, как сама девочка.

Глаза расширены, кожа бледная. Вены чистые. Но это вопрос времени.

И в этот момент, когда всё, казалось бы, требует тишины и такта, мать вместо того, чтобы броситься к дочери и обнять её — бьёт по щеке.

Резко. Громко. С хрустом эмоций.

— Да как ты заебала! Сначала даёшь кому ни попадя, а потом под статью меня подгоняешь!

Голос срывается в истерику.

— Заберите это чучело! Она мне больше не дочь!

Она уходит. Просто разворачивается и уходит, хлопая дверью так, что в коридоре дрожат стены.

Я выдыхаю. Считаю до трёх.

Берусь за первое, что под руку — полотенце – заворачиваю ее худое тело.

Набираю Костю — нашего водителя из администрации. Он обычно приезжает, чтобы отвезти родителей или детей в центр соцпомощи, откуда их уже распределяют по разным районам.

Не берёт.

Конечно. Когда больше всего нужен — всегда глухо.

Одна я её не дотащу. Девочка почти не держится на ногах. А мама, судя по всему, не помощник.

И тут — звонок.

Тася. Не вовремя, конечно.

— Мам, ты где?

— Да, по работе. У тебя что-то срочное?

— Нет. Просто увидела твою геолокацию. Подумала, может, ты себе тоже мужика решила завести.

— Доча, сейчас мне не до твоих фантазий.

Пауза.

— Ты, кстати, в клубе? Помочь не хочешь?

— Ну, могу приехать.

— Возьми с собой какого-нибудь мальчика. Только не хилого.

— Да кого тут возьмёшь… Один Тагир вон грушу молотит.

— Вот его и возьми.

— Он придурок, мам.

— Мне помощь нужна. Ты слышишь?

— Ну вообще, как бы не ты всем этим заниматься должна... — Молчит секунду. — Ладно, сейчас приеду. Эй, ты! — кричит она уже кому-то в сторону, и звонок обрывается.

Я закатываю глаза, пряча улыбку.

И когда моя вежливая принцесса успела стать такой дерзкой и бессовестной?

Но хоть приедет.

Я помогаю Томе одеться. Пальцы у неё дрожат, губы пересохли, движения неловкие. Тело будто не слушается.

Из коридора доносится крик — мать не шутит. Бросает в сумку вещи дочери наобум, будто избавляется от мусора.

— Чтобы ноги этой больной в моём доме не было! — орёт она, срываясь, будто ей самой сейчас больнее всех.

Иногда кажется, что равнодушие страшнее агрессии. Но нет. Вот это — страшнее всего.

Минут через двадцать раздаётся звонок в дверь. Я открываю — и на пороге Тагир.

Хмурый. Недовольный. В спортивной куртке, руки в карманах, будто его выдернули с ринга прямо в социальную драму.

— А где Тася?

— В машине ваша коза. Кого нести?

— Пойдём.

Он не задаёт вопросов. Просто заходит, аккуратно берёт Антонину на руки. Девочка чуть вздрагивает, но не сопротивляется. Он держит её надёжно, уверенно, будто носит тяжести каждый день.

И, возможно, носит — просто не в буквальном смысле.

Я подхватываю сумки и иду следом.

Может, Тася и права. Может, не мне нужно этим заниматься.

Но она не знает обо мне многого. И вряд ли когда-нибудь поймёт.

Во дворе Тася уже ждёт — прислонилась к машине. Лицо кислое, ругается с Тагиром, пока тот укладывает девушку в ее машину. Блин, забыла ключи от своей дать.

— Да как ты её укладываешь?! Нежнее, придурок! Неудивительно, что у тебя девушки нет.

— Мои девушки на заднее сиденье сами прыгают, — бросает он через плечо, опуская Антонину аккуратно, но по-мужски сухо.

— Пф, фантазёр, — фыркает Тася, но тут же расправляет плед, бережно накрывая Тому.

Значит, не совсем она черствая.

— Везите её в центр. Я туда приеду. Оля будет ждать.

— Пусть он с тобой поедет, — ворчит Тася.

— Может, ты вообще пешком пойдёшь? — хмыкает Тагир, ловко садясь за руль.

— Тагир! Выйди! Это моё место! Мам!

— Сами разбирайтесь. Я поехала, — машу рукой и поворачиваю ключ в зажигании.

В зеркало заднего вида вижу, как Тася, побурчав, падает на пассажирское сиденье, захлопывает дверь с такой силой, словно хочет ее вынести.

Они быстро вылетают со двора, будто из пульмётной очереди.

Я еду следом, но лишь вижу как они стремительно вливаются в поток.

У входа в центр нас встречает Анастасия Николаевна — фельдшер.

Мудрая, сдержанная. С руками, от которых дети почему-то не отдёргиваются.

Я ей полностью доверяю. Особенно — таких, как Тома.

— Всё с ней нормально будет. Идите домой, — говорит она уже к вечеру.

Голос у неё уверенный. Но в нём — не протокольная дежурность, а забота. Тихая. Надёжная.

У машины меня ждет Тася, посматривая на Тагира, который судя по ухмылке общается по телефону с девушкой.

— И что они все в нем находят. Орангутанг на выгуле, — бурчит она, потом обращает на меня внимание. – Это та самая девушка? Которая на всю сеть прославилась?

— Да. Лет двадцать было проще с этим. Удалил видео из сети и все.

— Не, мам. Если видео хоть раз попало в сеть, оно навсегда там останется, просто его придержат до нужного момента. Ладно, поеду, отвезу этого придурка в клуб. Поговори с папой, чтобы тот машину ему вернул.

— А я тут причем.

— А это было его условие. Иначе бы он не поехал помогать.

— Понятно. Кстати, как раз скажешь ему про ужин.

— Какой еще ужин?

— Ну я решила собрать всех близких в субботу. Приготовлю домашнюю пиццу.

— А с чего вдруг – то?

— Да просто так. Давно не собирались.

— Ну ладно, — пожимает плечами, хотя и смотрит подозрительно.

— Поехали, коза, меня уже тренер потерял.

— Сам ты козел! — орет она, а потом достает зеркальце и поправляет макияж, наносит ярко красную помаду. Я прячу улыбку. Главное, чтобы Марк раньше времени не понял того, что не понимают эти двое.