Глава 15.

— Мам, а сыр ещё есть? — Тася роется в холодильнике, прикусывая губу. Босиком, в лёгкой майке и домашних шортах, она выглядит почти как ребёнок, только очень взрослый. Тот самый парадокс, когда твоя девочка уже почти женщина, но ты всё равно видишь в ней щёчки из детства и бантики из садика.

Она вообще не особо любит готовить.

Но сегодня — помогает.

Реально помогает. Холодные закуски уже на большом подносе. Стол сервируется почти сам собой, как будто мы делаем это каждый день, а не в первый раз за год.

Но по ощущениям — народа сегодня будет много, и нужно готовить ещё. Гораздо больше.

— Закончился, похоже, — заглядываю в холодильник следом. — Давай закажем ещё.

Тася без споров плюхается на высокий табурет у барной стойки, закидывает стройную ногу на другую и запускает доставку на телефоне.

Её лицо светится экраном, а я замечаю, что на ней нет ни грамма косметики — и всё равно она прекрасна. Чистая, юная, острая как перец.

— Возьми ещё огурцов, сметаны, зелени… И кетчуп, кстати, тоже кончился, — диктую, наливая себе немного воды.

— А давай ещё те вкусные закуски с чипсами сделаем, которые острые?

— Давай. Только их надо сразу съедать, — улыбаюсь. — А то размякнут.

— А сырная нарезка? — продолжает она, не отрываясь от экрана.

— Не торопись. Времени ещё хватает. Всё успеем.

Она отрывается от телефона, вскидывает на меня быстрый, почти хитрый взгляд:

— И как ты вообще одна справлялась?

Я вздыхаю, опираясь на край стола.

— Во-первых, мне Анфиса помогала. А во-вторых, если опыт есть — всё можно.

Иди, разложи салфетки и свечи поставь. И с фруктами что-нибудь придумай, ладно?

— Доверяешь мне украшение, — бросает она с видом первоклассника, которому доверили нести кольца на свадьбе. Убирает телефон, встаёт.

— Ну, однажды я надеюсь прийти на ужин к тебе. Ты же планируешь порадовать нас внуками?

Тася фыркает, дерзко выгибая бровь:

— Ужас, мам. Ты же молодая. Неужели тебе всерьёз хочется стать бабушкой?

Я смеюсь — коротко, но с теплом. А потом, будто бы мимоходом, роняю:

— А что?

По крайней мере перестану творить всякую чушь и думать про Марка и его помощницу.

Мозг будет занят... другим.

На самом деле — да.

Вот даже сейчас — готовка, разговор с дочерью, хлопоты… Всё это помогает отвлечься от навязчивых образов. От мысли о том, в чём сегодня появится Ксения.

От страха, что я буду выглядеть коровой в новом платье, которое только сегодня пришло.

Я перемерила десятки, оставила три. Так и не выбрала.

Как будто это вообще что-то изменит.

Потому что рядом с Ксенией, я в любом из них всё равно буду выглядеть хуже.

— Я бы не отказалась снова понянчить малыша, — тихо говорю, почти себе.

— Так своего рожай и няньчи. Ты ещё молодая, — отзывается Тася легко, будто мы обсуждаем не внуков, а новое блюдо.

И говорит она это без малейшего напряга. Как будто быть единственной — её укоренившееся право.

Ей всегда нравилось быть центром внимания.

Единственной дочкой. Единственной вселенной.

Я никогда не слышала от неё желания иметь брата или сестру.

И вот, впервые, она допускает мысль, что может разделить центр.

Пусть и в ответ на мой намёк.

Но это что-то значит.

А где-то на подкорке начинает тихо крутиться мысль:

Если уж и будет у неё ребёнок… то у него будут восточные черты.

Тёмные глаза. Упрямый подбородок. Строгие брови.

Тася не признается. Ни за что.

Но я знаю.

Симпатия к Тагиру есть.

Даже если сейчас она называет его своим врагом номер один.

Я выхожу в гостиную и на мгновение замираю у дверного косяка.

Комната будто изменилась: несколько столов, выстроенных вдоль стен, покрыты свежими скатертями, украшены яркими фруктовыми композициями, россыпью свечей и цветами, которые Тася аккуратно расставляет по вазам.

Она напевает себе что-то под нос — знакомую мелодию из детства, но слова ускользают. Её плечи расслаблены, движения лёгкие, почти танцующие. В этот момент она напоминает мне меня — ту самую, какой я была когда-то. До всего.

За последние два дня я выжала себя до предела.

Драила квартиру до звона.

Стирала шторы, отпаривала складки, ползала с щёткой вдоль плинтусов, вычищая каждый угол.

Чистила обивку дивана, перебирала посуду.

Работала с таким остервенением, будто от порядка в доме зависит, будет ли порядок в жизни.

Словно кто-то придёт оценивать чистоту пола, а не мои морщины или испуг в глазах.

Даже мама, узнав про вечеринку, решила появиться.

И не одна.

С моим биологическим отцом.

Этот факт всё ещё отдаёт горечью на нёбе, хотя с годами я научилась его принимать, почти беззвучно.

Они были вместе в молодости, мама — юная, красивая, своевольная, он — студент старших курсов, подающий надежды. Но мама вышла замуж за другого, скрыв беременность.

Свою правду я узнала только на втором курсе.

Когда он вдруг появился в университете — новый профессор, обаятельный, харизматичный.

И начал проявлять ко мне странное внимание.

Сначала я даже подумала, что он влюблён.

Смущалась, избегала взглядов, старалась не оставаться наедине.

Пока однажды он сам не признался.

Что он — мой отец.

Это перевернуло всё.

Забавно, но именно ревность Марка к нему, к «профессору», которого он сразу невзлюбил, и послужила толчком для его симпатии.

Сначала раздражённой, потом — настойчивой, яростной.

Он почувствовал угрозу. И впервые вгляделся в меня по-настоящему.

Когда Малышев — мой тогдашний отец, который растил меня — запихнул меня в психиатрическую клинику, именно Александр вытащил меня оттуда.

Он поселил меня у себя.

Именно там тогда жила Сашка.

Та самая, что стала моей лучшей подругой.

Она была красивой, дерзкой, неудобной — и, как оказалось, невероятно преданной.

В погоне за стабильностью почти вышла за Александра.

Он был взрослым, обеспеченным, солидным.

Но в последний момент она поняла, что шалаш с Мироном ей ближе, чем мрамор с подчинением.

Они остались вместе. И сегодня Сашка, тоже появится — с тем самым Мироном, под руку, с искренней усмешкой и тихой насмешкой во взгляде.

А Александр…

Он вернулся к моей матери.

К той самой женщине, которую, несмотря на её сложный характер, любил всю жизнь.

Тихо, преданно, с какой-то почти детской верой, что всё можно исправить.

И сегодня все они соберутся здесь, в этой комнате, которую я так старательно готовила.

Звонок в дверь вырывает меня из размышлений — словно прервал внутренний монолог, который слишком затянулся.

Тася тут же поднимает голову, вскидывает брови и бежит переодеваться, как будто её подстрелили.

Она никогда не волнуется.

Точно знает, что наденет.

И главное — знает, как она выглядит в чём угодно. Даже в мешке из-под картошки она была бы ослепительной. Без единого усилия.

А я…

Я стою в домашнем халате, затянутом фартуком, с чуть вспотевшими висками и распаренным лицом.

Чувствую себя официанткой на званом ужине, а не хозяйкой дома.

Вздыхаю и иду к двери.

Открываю — и на пороге, как всегда идеально собранная, стоит Сашка.

Высокая причёска, ни единого выбившегося волоска. Даже простой серый шёлковый комбинезон сидит на ней как дизайнерская вещь с подиума.

И в ней всё — внятное, законченное, самодостаточное.

Мирон — как всегда рядом. В кедах, в простой футболке, с мягкой улыбкой.

На фоне Саши он действительно всегда смотрится как заправщик, но, что удивительно, это его не смущает.

Он не пытается конкурировать. Он просто рядом.

И в этом — его сила.

— Привет! — Сашка крепко обнимает меня. Тело у неё пахнет чем-то дорогим, густым, с терпкой ноткой кожи и специй.

— Привет, дорогая, — улыбаюсь я, уже чуть мягче, чувствуя, как напряжение отступает.

Мирон кивает, тепло, с легкой усмешкой:

— Ну что за праздник-то? Признавайся.

— Ну, мир большой… — развожу руками. — Какой-нибудь праздник точно где-то есть.

— Логично, — смеётся он и целует меня в щёку. Его борода слегка щекочет кожу — ощущение тёплое, живое.

— Марк где? — спрашивает Сашка, уже осматривая гостиную и запахи.

— На парковке, ставит машину. Налить тебе чего-нибудь?

— Нет-нет. Сначала — марафет. А потом уже будешь играть в добродушную хозяйку. Всё по порядку, — командует она, снимая лёгкий плащ и отряхивая невидимые пылинки.

— Марафет? Так я уже вроде…

— Это херня, — обрывает она, с тем самым тоном, в котором всегда есть место любви и дерзости. — Я всё взяла с собой.

Она поворачивается и демонстративно поднимает чемоданчик. Блестящий, как у визажистов на телевидении.

Я моргаю.

— Саш… — тяну я, неуверенно косясь на спальню. — Может, потом?..

— Никакого "потом", — перехватывает она меня под локоть. — Ужин — это ты. А ты пока выглядишь как женщина, которую только что вытащили из посудомойки.

Я бросаю мучительный взгляд в сторону Мирона, молча умоляя его остановить это безумие.

Но он только снимает кроссовки, и кивает мне, как бы говоря: «Твоя подруга. Твои правила. Терпи.»

А Сашка уже волочёт меня за собой, в спальню, где начнётся её маленькая магия.

Саша устраивает в спальне настоящий модный суд.

Она развешивает на дверцу шкафа три платья, морщит нос на моих любимых, щёлкает языком, отбраковывает «пастельное, вон то с рюшами» и в итоге... выбирает то самое, которое я с самого начала даже в руки брать не хотела.

— Ты с ума сошла? — вздрагиваю, хватаясь за спинку кресла. — Тут же… сиськи на выкате!

— Вот именно, — с довольной миной складывает руки на груди. — Выкатим главное оружие и сожжём к чёртовой матери эту тощую Ксению. Пусть захлебнётся от зависти.

Я хохочу — нервно, коротко.

Но внутри будто распухает комок сомнений.

Сказать ей? Не сказать?

Про Савву. Про то, как я...

— Лучше не надо, — вздыхаю и сажусь на край кровати. — Я тут лохонулась немного. Селфи отправила. Но не Марку.

— Так, так... — Саша сразу напрягается и приподнимает бровь. — А кому?

— Одному из его бойцов… Савве. Молодой такой, блондин. Помнишь? Он ещё меня подвозил…

— Худой такой? На Марка похож? — уточняет она, уже азартно, как будто мы обсуждаем сюжет новой эротической новеллы.

— Ну да… — отводя глаза, ощущаю жар, приливающий к щекам. Перед глазами — Марк в молодости: поджарый, дикий, с этими хищными движениями, когда он только начинал меня добиваться.

Савва и правда напоминает его. Особенно в тех моментах, когда не улыбается.

Интересно, у него ведь наверняка есть своя маленькая поклонница, которой он играет так же, как когда-то Марк — мной.

— Ну и что? — отмахивается Сашка. — На мои сиськи, между прочим, полмира дрочит, и ничего. Живу.

А у тебя грудь — просто золотой фонд Минкульта, так что надевай это синее платье и не спорь.

Я вздыхаю. Глубоко.

Смотрю на платье. Оно действительно красивое. Глубокий синий, тяжёлый шелк, тонкие бретели и глубокий вырез.

В нём я — не жена, не мать, не чиновница.

Я — женщина.

— И давай поторопимся, — командует Сашка, выуживая из чемоданчика щипцы и кисти. — Мне ещё твою прическу переделывать и макияж накладывать. А времени — как у девственницы на третьем свидании.

Она смеётся, а я встаю.

Я как раз натягиваю платье, когда в комнату заглядывает Марк.

Хмурый. Недовольный. Взгляд тяжёлый, тень на лице.

Он до последнего, видимо, надеялся, что я передумаю. Что всё это — каприз, вспышка, которая пройдёт. Но я уже загорелась.

Хочу, чтобы все пришли. Близкие. Не очень.

Хочу, чтобы дом снова дышал.

Марк обводит взглядом комнату, платье, Сашу, чемодан с косметикой — и морщится.

— Ты ужин организовываешь или правительственный бал? — бурчит он, проходя мимо меня к гардеробной. Останавливается у полки с рубашками и бросает через плечо: — Поскромнее ничего не нашлось?

Что он, чёрт побери, несёт?

— Я имею право. Хочу — и голой выйду, — бросаю ему в спину, замирая у зеркала.

Он даже не оборачивается.

— Выйди, — фыркает. — Давно не была в клинике умалишённых.

У меня внутри будто что-то ломается.

Я даже давлюсь воздухом, настолько мерзко звучит это из его уст.

Он знает, как это было. Знает, какой ценой мне досталось возвращение из той ямы.

А теперь — бросает это, как оскорбительную шутку на вечеринке.

Он задвигает дверь гардеробной, будто ничего страшного не сказал.

Будто это — норма.

Саша замирает. Я ощущаю её напряжение рядом, почти как электрическое поле.

— Дыши. И ответь тем же. — шепчет она, едва уловимо.

Я поворачиваюсь, взгляд в пол. Руки дрожат.

— Сделать ему больно? — выдыхаю, и в голосе у меня не вопрос, а почти детская растерянность.

Я ведь так не умею. Но, может, стоит?

Саша пожимает плечами, но глаза у неё серьёзные:

— Но спускать такое — ты не должна.

В этот момент Марк выходит из гардеробной, натягивая чёрную рубашку.

Шикарный.

Всегда.

Чёрт бы его побрал, но он умеет выглядеть так, будто жизнь вокруг существует ради него. Словно я существую, чтобы угодить ему.

Тело крепкое, плечи расправлены, рука поправляет манжет с таким видом, будто он не слышал своих слов.

Я смотрю на него. Долго. В упор.

А потом, спокойно, почти беззвучно, говорю:

— Так, может, мне действительно туда вернуться? Может, став снова пациенткой диспансера, я снова стану для тебя привлекательнее… прочих?

Он замирает. Щурится.

В глазах — искра.

Он хочет что-то сказать. Резко. Ответить, отбросить, как всегда.

Но Саша уже рядом — мягко, но настойчиво кладёт руку ему на грудь.

— Не сейчас.

И он слушается.

Просто выходит.

Даже не застёгивая до конца рубашку.

В комнате становится тише, чем до этого.

Только пульс гудит в ушах.

Марк застывает, щурится и явно что – то хочето ответить, но Саша мешает, сдердивает его. Поэтому он просто ухордлит, на хожу застегивая рубашку.

Саша молчит, а я вспоминаю ту ночь, когда он ворвался в больницу в попытке меня спасти, но моя истерика на фоне препаратов не помогла, в итоге он взял меня прямо в темноте на лестнице, что стало причиной обвинения его в изнасиловании и последующему расставанию на целый год, пока он отбывал срок, но только в армии.