Глава 16.

После разговора с мужем, в котором взаимные уколы сдирали корочки с заживших ран, хотелось только одного — запереться. Остаться в спальне, выключить телефон, закутаться в плед, стереть с лица макияж и хотя бы ненадолго забыть, что я хозяйка этого вечера.

А ещё лучше — выйти в свою большую кухню-гостиную и всех выгнать. Абсолютно всех. Даже Сашу, хоть она и была сегодня на моей стороне. Даже её голос раздражал — слишком бодрый, слишком поддерживающий.

Как будто она не понимает, что я держусь на последнем дыхании.

Обида выворачивала желудок, будто я съела что-то тухлое. От еды воротило. От разговоров — тоже.

Только тишина и одиночество могли бы сейчас хоть немного залатать то, что снова треснуло внутри.

Но нет. Вечер продолжался.

Я стою в дверях, с натянутой улыбкой, и вижу, как мама появляется в проёме.

Вечный холодок во взгляде, оценивающий, скользящий.

На ней — строгое платье, тёмно-бордовое, с высоким воротом. На губах — безупречно ровная помада.

Всё в ней словно кричит: «Я старше, я лучше знаю, я вижу насквозь». Словно возраст прибавляет ума. Опыта, да и то, далеко не все могут им правильно воспользоваться. Свекровь моей коллеги Риммы Валеевой, которая тоже тут с мужем, до сих пор высказывает им, как они неправильно живут, как неправильно воспитывают детей, работают на неправильной работе и при этом удивляются, почему они купили квартиру на другом конце Москвы и приезжают к ней очень редко.

Марк встречает маму в прихожей — на полшага дальше, чем нужно. Он всегда был вежлив с моей матерью, но холодно вежлив. Почти театрально.

— Марк, когда ты сбреешь эту ужасную бороду? — тут же начинает мама, едва ступив в комнату. Ни приветствия, ни паузы. Только критика. Это её способ заявить о себе.

Марк даже не моргает.

— Ну что вы, Лариса Александровна, как я могу забрать у вас лишний повод меня ненавидеть? — спокойно парирует он, будто заранее приготовил эту реплику.

Улыбается он при этом — вежливо, чуть устало. Но в глазах — лёд.

Я бы рассмеялась, если бы не хотелось провалиться сквозь пол.

Пока они обмениваются уколами с дежурной вежливостью, я чувствую, как отец подходит ко мне.

Запах — старого одеколона и кожи, чуть сигаретный.

Он нежно касается моей руки — движение лёгкое, будто извиняющееся.

Обнимает. А потом склоняется к уху:

— Ты сегодня замечательно выглядишь.

В голосе — тепло, бархат.

Он всегда знал, что говорить.

Комплименты раздаёт щедро — и мне, и Саше, и даже случайной гостье, если та задержится у нас дольше получаса.

Но почему-то сейчас его слова не радуют.

Не проникают внутрь.

Я чувствую себя прозрачной.

Разодетой в красивое, но хрупкой, пустой.

Как ваза с трещинами, которую поставили в центр стола и надеются, что она выдержит ещё один ужин. Еще один день.

— Очень смешно, — фыркает мама, скрестив руки на груди. Её взгляд скользит по гостиной, словно она проверяет, не испачкали ли пол её ожидания.

Затем она слегка наклоняется ко мне, понижая голос до полу-шёпота, будто делится каким-то государственным секретом:

— Даша, твой муж — настоящий хам.

Произносит это с таким драматизмом, словно увидела его бьющим младенцев в подворотне.

А между тем Марк, никуда не торопясь, беседует с Мироном, наливая вино. Спокойный. Уверенный. Мерзавец, да, но мой.

— Мам… — выдыхаю. — После детства, наполненного… ну, скажем мягко, унижением, я просто не могла обойтись без него в дальнейшем.

Вру конечно, в браке Марк никогда бы не посмел меня унизить, это скорее вопрос к началу наших отношений и моей любви к нему вопреки всему, что мы пережили. Нормальный бы человек перевернул эту страницу и никогда бы не преблизился к человеку больше, если бы тот его так мучал, но для таких девочек с травмами отношения с абьюзерами норма. Они привыкают быть жертвами и просто не могут иначе.

Мама отстраняется, закатывает глаза.

Смотрит на меня с видом женщины, которой досталась дочь с лишними тараканами и психологом вместо паспорта.

— Ой-ой. Ну кто тебя унижал-то, господи? — театрально вздыхает. — Сейчас вообще модно всё на родителей валить. Виноваты они во всём — в травмах, шрамах, снах и сексуальных вкусах.

— Ну… это психология.

— Вот начнёт тебя Тася винить — поймёшь меня, — бросает она, будто заранее ждёт этой мести от внучки.

— Я свою вину перед ней знаю. И, в отличие от многих, не отрицаю.

Мама прищуривается. Как будто моя честность её раздражает больше, чем возможное предательство.

— Вот в чём твоя проблема, Дашенька: ты вечно чувствуешь себя виноватой. Извиняешься, оправдываешься. И в этом всём — совершенно забываешь о себе.

Я чуть улыбаюсь — уголком губ.

— Это называется обострённое чувство ответственности.

У кого-то в семье оно должно же присутствовать, правда?

Она даже не моргает.

Зато резко выпрямляется, словно я ударила её невидимо.

— А как насчёт ответственности за моё спокойствие? — голос звучит уже громче, опасно приближаясь к громкости, способной привлечь внимание гостей.

— Не поняла. — напрягаюсь. Живот сжимается.

— Как ты могла пригласить эту отвратительную тощую модель? — шипит она, резко кивая в сторону кухни, где мелькает фигура Саши. — Ты видишь, как Алекс на неё смотрит?!

Я чуть не рассмеялась.

Сдержалась.

Справедливости ради, мой отец так смотрит на всех женщин, которые не являются ему прямыми родственницами.

В его взгляде всегда — смесь вежливой страсти и лёгкого расчёта, как будто он постоянно выбирает, кому подарить розу, а кого поцеловать в руку.

А на Сашу он вообще смотрит, как на современный автомобиль:

красивый, быстрый, с автоматической коробкой передач и сложной системой управления, которую он так и не освоил.

Вот и вернулся в старую добрую «Волгу».

Удивительно, как Мирон — при всей их истории, при всех откровениях, при той самой близости, что когда-то была между Сашей и моим отцом — вполне спокойно общается с Алексом.

Ни искры в глазах. Ни натянутых улыбок. Только вежливость и лёгкий, почти тёплый интерес.

Как будто ничего не было.

Или — как будто он точно знает, что Саша — его.

Целиком. Без остатка.

Вот где оно, настоящее доверие. Настоящее спокойствие.

Почему я не могу так же?

Подумаешь, моего мужа хочет кто-то другой...

Это же… нормально. Наверное.

Он красивый, умный, сильный — вполне логично, что у него есть поклонницы.

Но когда я вижу фотографии Ксении в социальных сетях в коротком платье, в туфлях с острым носом и гладкими волосами — меня рвет на части от ярости.

Не потому что она прекрасна.

Потому что рядом с ней — я перестаю быть собой. И становлюсь неадекватной ревнивой стервой.

— Даша, ты меня слушаешь? — мамин голос вонзается в ухо, как длинная шпилька в нерв.

Я моргаю. Медленно поворачиваюсь к ней:

— Конечно. Просто мне показалось невежливым напоминать, что ты сама напросилась на это мероприятие. Но раз ты настаиваешь…

Её рот приоткрывается.

Она уже втягивает воздух в лёгкие, уже собирается начать возмущённую тираду — как в юности, как всегда.

И тут — звонок в дверь.

Резкий, спасительный, как удар в гонг перед нокаутом.

На пороге оказываются Савва и Ксения.

Я замираю всего на долю секунды, но внутри эта пауза тянется мучительно долго.

Перед глазами — мгновенная вспышка воспоминаний о последней встрече и то самое селфи, которое я отправила не тому адресату.

Он точно его видел.

Чёрт. Он его видел.

Мы пересекаемся взглядами, и я тут же включаю улыбку на максимум.

Та самая, выверенная годами работы в администрации.

Та, которой можно закрывать трещины в асфальте и залатывать политические конфликты.

А может, всему этому меня научил брак.

В нём я давно поняла: иногда нужно первой идти на уступку, если хочешь сохранить погоду в доме, а не устраивать ураган в каждой комнате.

— Привет! Проходите, что встали? — голос лёгкий, весёлый. Я — радушная хозяйка. Я — доброжелательная жена. Я — железобетон.

— Рада вас видеть! — добавляю и широко улыбаюсь, будто на душе нет ни кома, ни воспоминаний, ни страха, что кто-то сегодня опять бросит взгляд не туда.

Ксения подходит ближе, и, к моему удивлению, обнимает меня.

Нежно, сдержанно, но всё же — слишком близко.

— Ты просто великолепна! — шепчет она на ухо. Голос чуть с хрипотцой, почти интимный.

— Платье — шик!

— Спасибо, — отвечаю и целую её в щёку.

Аромат духов ударяет в нос — сладкий, настойчивый.

На губах остаётся вкус макияжа, тональной основы с сатиновым финишем и, кажется, немного хайлайтера.

На сторис — восторг.

Вблизи — лучше не касаться. Особенно, если ты не хочешь испачкаться в чужое «совершенство».

Ксения отходит, снимает куртку, двигается легко по кошачьи.

А я в это время принимаю бутылку вина от Саввы.

— Спасибо за приглашение! Вот... — он протягивает бутылку.

Голос уверенный, но не напористый. Он будто играет роль который ничего не видел, но в глазах горит озорной огонек.

Я машинально читаю этикетку:

"Madonna".

Поднимаю глаза — и встречаю его хитрую, мальчишескую улыбку.

Такая, что на мгновение сердце сжимается — то ли от раздражения, то ли от смущения, то ли от желания увидеть так ли он хорош каким был на ринге пару месяцев назад.

Он помнит.

Конечно, помнит.

— Проходи уже! — говорю жёстче, чем нужно, и угрожающе поднимаю палец, будто старшая сестра, которая знает, на что ты способен, и заранее предупреждает: лучше не балуй.

Я ещё не успеваю захлопнуть дверь, как в неё, почти сбивая меня с ног, влетает Тагир.

Словно спасается бегством от пожара — или от куда более страшного: Кости.

Тагир проскальзывает внутрь в прыжке, оборачивается и, прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, захлопывает дверь с грохотом, прижавшись к ней спиной.

Я успеваю только мельком увидеть возмущённую физиономию Кости, который как раз спешил за ним, — и тут же слышу, как Тагир радостно хохочет.

— Всё, мудила, ты за бортом!

Он явно в ударе.

Щёки раскраснелись, глаза сверкают, футболка чуть сбита с плеча.

Настоящий мальчишка, только в теле взрослого и чертовски привлекательного пацана.

— Тагир, немедленно открой дверь.

Голос мой строгий, но уже с оттенком безнадёги.

— Тасе это не понравится.

Он только фыркает, потирая ладони:

— Обожаю, когда ваша дочь в гневе.

Произносит это с таким удовольствием, будто речь о десерте.

Я только закатываю глаза.

Мужчины.

Разворачиваюсь и иду вглубь квартиры, откуда уже доносится быстрый топот — и в следующую секунду, как вихрь, влетает Тася.

В руке — телефон, на экране которого, по всей вероятности, нытьё Кости в аудиосообщении.

— ТАГИР! — рычит она, не останавливаясь ни на шаг. – Скотина, сколько можно!

Ну вот, началось.

— Ну кто виноват, что твой додик такой медленный. Может ты его лучше дрессировать будешь?

— Я лучше на тебя намордник надену! Отойди!

— Ну не знаю, не знаю… А на что ты готова, чтобы его впустить.

— Ты меня шантажируешь? – охает Тася и дальше я не слушаю. Потому что понято, что оба получают удовольствие от этих скандалов, ведь Тася в любой момент может присечь это с помощью отца, но не делает этого.

В итоге, конечно, Костя попадает в квартиру — злополучная дверь ему всё-таки открыта.

Его ведет Тася, но почему - то с пылающими щеками, растрепанными волосами и стёртым блеском для губ.

Я ничего не спрашиваю.

Я давно научилась не задавать вопросов, на которые и так знаю ответ.

Вместо этого я отворачиваюсь к телефону, на который мне пишет Анфиса. Она как раз возвращается в квартиру с необходимым и рассказывает:

«Представляешь, встретила мэра у подъезда! Сам предложил помочь донести пакеты.»

Я, всё ещё отвечая на сообщение в телефоне, машинально поднимаю взгляд — чтобы позвать Марка и встретить мэра вместе с ним.

Но…

Мой взгляд натыкается на сцену, которая холодом пробегает по позвоночнику.

Ксения.

Рядом с ним. Слишком рядом.

Она буквально липнет к Марку, стоя к нему под углом, чуть наклоняясь, показывая что-то на экране телефона.

Их щеки почти соприкасаются, волосы касаются его плеча.

А он…

Он не отстраняется.

Стоит, будто так и должно быть.

Будто это нормально — касаться чужой женщины, в её легком платье, с маникюром, с блеском на губах.

Более того — он смеётся.

Тот самый смех, от которого когда-то у меня замирало сердце.

Смех, который звучал в нашем доме, в нашей спальне, над утренним кофе.

Сейчас он звучит для неё.

Рядом с ней.

И вроде бы — ничего криминального.

Никаких поцелуев.

Никаких объятий.

Просто они что-то обсуждают, он смеётся, она наклоняется — всё в пределах допустимого.

Но именно это и страшно.

Пределы сдвинулись.

Вокруг — всё, как я хотела.

Гости смеются.

Кто-то угощается тарталетками, кто-то спорит о политике.

Мама, конечно же, спорит. На повышенных тонах что-то доказывает уставшему Алексу, который уже явно мечтает, чтобы его вызвали на срочное заседание.

А я…

Я стою посреди своей кухни, в своём шикарном платье, в своём доме — и чувствую себя, как будто в чужом теле.

Словно где-то произошёл сбой, и меня забыли выключить.

Всё, что было причиной устроить этот вечер — дружба, единение, вера в то, что мы можем быть ближе — растворилось.

Растворилось под пластом правды, которая проступает как грязное пятно на праздничной скатерти.

Медленно.

Непоправимо.

Марк смеётся.

И я понимаю — в этом и есть наша настоящая проблема.

То, что я давно не слышала его смеха.

Или он смеётся — просто не со мной.

Мои шутки он уже не замечает.

А его шутки для меня — стали резкими, чужими, неприемлемыми.

Он замечает мой взгляд.

И лицо его тут же каменеет.

Привычная маска — жёсткая, собранная, почти военная.

Марк всегда чувствует, когда я на грани.

И, как настоящий стратег, идёт на опережение.

Он направляется ко мне быстрым шагом.

А я…

Я успеваю нацепить милую, почти домашнюю улыбку, ту самую, от которой у гостей должно создаться впечатление, что всё в порядке, всё под контролем, никаких бурь, только лёгкий морской бриз.

— Там Артемий идёт. Думаю, надо встретить его? — мой голос звучит ровно, слишком ровно.

Это уже не предложение — тактика отвлечения.

— Согласен. Пойдём. — отвечает он коротко, и я чувствую, как между нами натягивается незримая струна. Натянутая, но пока не рвущаяся.

Мы выходим в прихожую — и встречаем Анфису, которая сияет, как будто мэр лично вручил ей орден.

А рядом с ней — Артемий.

Он несёт не только пакеты с едой, но и шикарный букет цветов, обёрнутый в чёрную матовую бумагу.

Контрастный, изысканный. Как и он сам.

— Самой красивой хозяйке в городе, — говорит он, протягивая пакеты Марку, а меня целуя в щеку и вручая шикарный букет из пионов. И где он их только достал.

Его рука легко ложится на мою талию, чуть притягивая ближе.

— Тем, ты полегче. Не на политической арене, — говорю я с улыбкой, но чувствую, как взгляд Марка прожигает мне спину.

Артемий смеётся — легко, заразительно, и продолжает вести меня в гостиную, как будто ничего не было.

— Всем здравствуйте! — звучит его голос, как театральный звонок к началу представления. — Представляться не буду — за теми, кто меня не узнал, уже едет полиция.

Смех — настоящий, громкий, раскатывается по комнате.

Гости расслабляются, напряжение уходит из воздуха, как пар из чайника.

Анфиса уже суетится на кухне, заканчивает последние приготовления.

Запахи — сливочного масла, трав, чуть чеснока — смешиваются с духами и вином.

Я приглашаю всех к столу, и на мгновение кажется, что вечер можно спасти.

Что всё под контролем.

И я замечаю:

Ксения садится не рядом с Марком.

Она выбирает место между Артемием и Саввой.

И это…

Меня успокаивает.

Немного.

Совсем чуть-чуть.

***

Ну что, заглянем в головы молодых и горячих? ))