Глава 17.

Тася была в странном волнении. Оно начиналось где-то глубоко внутри — не в сердце, а ниже, в животе, в груди, в пальцах. Казалось, даже воздух вокруг был другим — плотным, звенящим. И дело было вовсе не в Косте.

Костя давно таскался за ней. Из тех, кто раздражает своей навязчивостью, но всё равно должен быть рядом. Потому что он самый красивый в классе. А значит — должен принадлежать Тасе. Это аксиома, почти правило мира. Ведь нет никого лучше Таси. Мама так говорила. И папа. И бабушка с дедушкой не уставали повторять — «ты у нас особенная, единственная, лучшая». Так как иначе думать? Как сомневаться, если все твердят, что ты — банан. Спелый, сладкий, желанный.

Но всё это — словно задний фон, шелест листвы. Потому что всё настоящее — в другом. В Тагире Тимаргалееве.

И вот тут — странное.

Он вечно говорит что-то мерзкое. Колкое. Грязноватое. Словно специально старается сдёрнуть её с пьедестала, пнуть сапогом по хрупкой короне. Но при этом — смотрит. Так, что по спине пробегает ток. Неприятный. Будоражащий. Словно не просто раздевает взглядом, а знает — знает, какая она внутри. И ей становится не по себе. Совсем не по себе.

Потому что все парни, если и пялятся на неё, то с благоговением. С восхищением. Словно она ангел, случайно оказавшийся на их грешной переменке. И только Тагир смотрит иначе. Так, словно она уже согрешила. Более того — согрешила вместе с ним.

От этого поднимается что-то необъяснимое. Жаркое. Осторожно-запретное. Оно не просто волнует — оно заставляет думать. А как бы это было — согрешить с ним? Снова оказаться сверху, как в их последней жесткой схватке, где она, запыхавшись, держала его плечи. Чувствовать его твёрдое, влажное от пота тело, напряжённые руки, этот чёрный, колющий взгляд, пробирающий до костей. Он смотрел на неё, как на свою добычу. Но не добивался. Ждал. Выжидал.

Нет, она бы никогда не согласилась пойти с ним на свидание. Никогда. Ни за что. Ни на вечер, ни на кофе, ни на шаг. Тем более — представить, чтобы он стал первым… Нет. Нет. И ещё раз нет.

Но вот что по-настоящему страшно — она не может отказаться от игры. От его взгляда. От этого обмена остротами, где каждое слово как удар на ринге. Где каждый день — маленькая баталия под светом сотен школьных ламп и жадных взглядов.

И ей дико интересно, что он сегодня выкинет, когда узнает, что она простила Костю. Что снова стала с ним. Что вновь позволила ему держать её за талию, носить рюкзак, говорить: «моя девочка».

Он обязательно скажет что-то мерзкое. Обязательно уколет. Оскорбит.

А она — конечно же — не останется в долгу.

Тася стояла в центре просторной комнаты, опершись бедром о подлокотник дивана. В одной руке — бокал с минералкой, в другой — телефон, экран которого она бездумно листала, не вникая в суть. В пол-уха слушала разговор. Голос коллеги матери, Риммы Валеевой, лился с надрывной мольбой и тонким хвастовством.

Римма Валеева — женщина сорока с хвостиком, в слишком открытом платье и с искусственным румянцем — щебетала про свою дочь.

— Такая у меня красивая. Просто куколка. Я вот всё думаю… может, ей в модельный бизнес? Она буквально рождена для подиума. Фигура, лицо, волосы, рост — всё при ней. Как думаешь, Саша согласилась бы ей помочь?

— Ну, — осторожно тянет Дарья Александровна, мама Таси, — даже если она и согласится на первых порах направить, дальше ей придётся справляться самой.

— Ну, она справится. Она ж красивая, — мечтательно улыбается Римма Валеева, прикладывая ладонь к груди. — Таких берут.

Тася отрывает взгляд от телефона. Она не может удержаться.

— А вам прям очень хочется, чтобы ваша дочка стала эскортницей?

В комнате повисает пауза. Лёгкий смех Риммы Валеевой сбивается на вдох. Тася делает глоток и даже не меняет выражения лица.

— Причём тут эскорт, Тась? — в голосе Риммы Валеевой проступает обида, неуверенность.

— Ну при том, — спокойно, как будто обсуждает погоду. — В этом бизнесе всё либо через папу, либо через попу.

Римма Валеева моргает. Смотрит на Тасю с приоткрытым ртом, будто не уверена, правильно ли услышала. Тася вздыхает. Внутри — лёгкая досада. Сколько раз мама просила её следить за языком? Говорила, что не все готовы к реальности. Что люди предпочитают жить в своих иллюзиях. Особенно такие, как Римма Валеева.

Да и сама Дарья Александровна живёт в иллюзии. Притворяется, что папа просто помогает Ксении. Просто работает с ней. Что в этих взглядах, что он кидает в сторону Ксении, нет подтекста. А ведь даже сейчас он встречает ту с улыбкой, подаёт ей бокал шампанского первым, будто ждёт её весь вечер. Их взгляды то и дело скрещиваются. Тася замечает это машинально, с холодной точностью.

Так же себя вёл Костя с Илоной. Пока не переспал.

Может, и папе просто нужно изменить маме, чтобы понять, насколько она бесценна?

— Прости, не хотела вас шокировать, — выдыхает Тася, картинно пожимая плечами, зная, что извинение не звучит искренне.

— Да нет, нет… — Римма Валеева поспешно отмахивается, натягивая улыбку. — Я всё понимаю. У нас сейчас всё через связи. Через знакомства. Но как же… ну вот Саша Невская. Она же сама поднялась. Без всего.

— Когда она стала моделью, у неё уже был богатый сожитель. А сейчас — богатый муж. Так что… делайте выводы, — холодно бросает Тася, отставляя бокал.

Она замечает, как Савва, молодой и слишком самоуверенный дизайнер, то и дело поглядывает на её мать. Тася щурится: мама сегодня действительно хороша. Даже слишком.

— Ну, может ты и права, — нервно смеётся Римма Валеева. — А ты не думала податься в модели? У тебя ведь… папа есть.

Неловкое хихиканье. Тася смотрит прямо. Молча. Слишком долго. А потом качает головой.

— В мире слишком много более интересных занятий, чем ходить по подиуму и морить себя диетами.

— Тоже верно, — быстро подхватывает Римма Валеева, будто рада сменить тему.

Тася отворачивается к окну. На душе скребёт. Мир взрослых всегда был рядом — за дверью, за фразами, за глазами. Но сегодня он будто сжал челюсти — и щёлкнул. Слишком близко. Слишком больно.

Экран телефона вспыхивает. Костя.

БОЛЬШИМИ БУКВАМИ:

"ТАГИР НЕ ПУСКАЕТ МЕНЯ В КВАРТИРУ!!!"

Тася резко вздыхает. Внутри всё сжимается в комок. Словно в живот вылили кипяток — злость горячая, густая, с пульсом в висках. Она рвётся наружу, и Тася почти срывается с места, шагая быстрым, тяжёлым шагом в сторону прихожей.

Там — всё как написал Костя Зырянов.

В проходе стоит Тагир, вальяжно, будто охраняет ворота в рай. За дверью — стук, голос Кости, обиженный и взбешённый.

— Какой ты нудный, Зырянов, — лениво бросает Тагир. — Иди спортом займись. Дыхалка ни к чёрту.

— Тимаргалеев!Тагир! — Тася произносит его имя так, как будто сейчас реально убьёт.

В ней клокочет ненависть. Она подступает к горлу, и кажется, что если она не закричит — сгорит изнутри.

Он оборачивается — и Тася на миг замирает.

Его кожа — тёплая, ровная, смуглая — резко контрастирует с белоснежной рубашкой. Волосы взъерошены, глаза тёмные, как уголь, и от него будто исходит жар. От этой картинки в ней что-то коротко дрожит — совсем не от злости. Но она берёт себя в руки. Сразу. Жёстко.

Она идёт на него, словно не ниже его на голову, а наоборот — выше. Словно тень в ней расправляет плечи.

— Ты что творишь, придурок?!

— Так там твой предатель. Я наоборот приятно тебе сделать хотел — выставить за дверь.

— Вообще-то я его уже простила, — резко вскидывает подбородок Тася, выдавая это как победу.

Но в тот же миг ей становится горько. Потому что в глазах Тагира — разочарование. Глухое, не показное. И от этого становится ещё хуже.

Неужели папа был прав? Неужели все будут видеть в ней тряпку?

— Печально, — тихо бросает Тагир.

— Тебе-то какое дело? — срывается она. — С каких это пор ты решил мне делать приятно? Отойди. Я впущу его.

— Да пожалуйста, — равнодушно кидает он. — Но сначала я скажу всем, почему ты его простила. Потому что ты сама не святая.

— Ты охренел?! — шаг ближе. Лицо пылает. — Никто тебе не поверит!

— Ну тогда ты хотя бы не будешь выглядеть терпилой. Всё ради тебя, Тасенька.

— Как ты меня достал… — Тася почти шипит. — Просто боишься, что я не твоя.

— Да нахрен мне такое счастье сдалось, — с усмешкой.

— Не потянешь.

— И не собираюсь. У меня в жизни другие планы. А твои капризы пусть терпят всякие там полупокеры.

— Вот и отойди. Что встал?

Он не двигается. Только смотрит.

И тогда голос его становится тише, ниже. Почти опасный:

— Думаю вот... может, дать тебе почувствовать поцелуй настоящего мужчины, пока ты снова не начала с этим придурком сосаться?

Тася замерла. Мышцы напряглись. Воздух будто сгустился.

— Это ты — настоящий мужчина? — усмехается она с яростью. — Шантажист и мошенник?

Он улыбается. Наклоняется ближе. И между ними снова проскальзывает то самое электричество. Только она пока не знает — выжжет оно всё или просто заставит её расплавиться.

Она не выдерживает. Напряжение разрывает изнутри. В груди буря — пульсирующая, горячая, злая. Она хочет утихомириться, остаться равнодушной, уйти с высоко поднятой головой, но… все слова Тагира — слишком точны. Слишком метко. Слишком больно.

Он бьёт туда, где больно. Туда, где правда.

Её шаг — резкий, она почти хочет врезать, столкнуть, толкнуть его в сторону, но он успевает схватить её за руку. Ловко. Жёстко. Его пальцы обвивают её запястье как стальные тросы, и Тася резко вдыхает от этого прикосновения — крепкого, холодного, властного. Оно заставляет дрожать не от страха. От злости. От непонятного жара, поднимающегося всё выше.

Они стоят лицом к лицу, в упор, глаза в глаза — словно две скалы в бушующем океане. Его взгляд — тяжёлый, сосредоточенный, полный не то презрения, не то интереса. Её — колкий, дерзкий, с вызовом. И всё равно дрожащий.

Сзади — Костя, который продолжает стучать в дверь, всё громче и громче. Внутри квартиры — голоса, глухой гул вечеринки, и родители, которые могут войти в любую секунду. Всё висит на волоске. Но всё теряет значение.

Потому что сердце Таси стучит всё громче. В груди — гулкая пульсация. В висках — почти боль. А вот ниже живота — уже не боль. Там пульсирует что-то совсем другое. Опасное. Грязное. Настоящее.

И прежде чем она успевает осознать, его губы накрывают её губы. Тяжело. Властно. Без предупреждения. Глухо. Жадно.

«Ненавижу», — успевает пронестись в голове, прежде чем мысли тонут в ощущениях.

Она всегда ненавидела поцелуи. Это было для неё что-то липкое, влажное, почти отвратительное. Слизняк, пытающийся пробраться в рот. Даже мысли о сексе вызывали отвращение — нечто унизительное, грубое, противное.

Но с Тагиром — по-другому.

С ним это как будто оазис в центре раскалённой пустыни. Как глоток ледяной воды в самую душную жару. Его губы не слизняк. Его губы — напор, требование, зов. Он целует так, что у неё срывается воздух. Так, что она не может не отвечать.

И вместе с этим… приходит желание. Настоящее. Живое. Жаркое.

С ним даже мысли о сексе — то, чего она боялась, — вдруг становятся чем-то гипнотически желанным. Мысленно она уже видит: их тела, скользящие в полумраке. Басовая музыка. Его рука на её шее. Её нога на его бедре. Всё это вдруг кажется возможным. Грязным. Прекрасным.

И всё рушится, когда он отрывается первым. Словно ничего не было. Словно он просто показал ей дверь — и захлопнул перед носом.

Тагир смотрит на неё с ленивым смешком. Губы влажные, дыхание ещё тяжёлое, но взгляд уже холодный, отстранённый.

Тася стоит, глядя на него в оцепенении. Щёки горят. Губы пульсируют. Внутри — паника.

Как она вообще могла…?

Как она вообще могла на это согласиться? Поддаться? Даже не сопротивлялась. Ни на секунду.

— Захочется ещё, — бросает он с ухмылкой. — Ты знаешь, где меня найти.

— Да пошёл ты, — огрызается Тася и резко толкает его в сторону.

Ладонь отталкивает его грудь — твёрдую, упругую, как будто созданную не для поцелуев, а для споров. Он отходит легко, будто даже не сопротивляется, но во взгляде — огонёк. Тот самый, от которого у неё внутри всё начинает вибрировать, как струна.

Она идёт к двери с почти военной решимостью. Подошвы стучат по полу, дыхание сбивается, и всё внутри дрожит — злость, обида, возбуждение. Она выдыхает через нос, открывает дверь.

Костя.

Если он и хотел что-то спросить — почему она такая взъерошенная, почему глаза горят, почему губы припухли, — то, увидев её взгляд, тут же передумал. Она зыркнула — коротко, хищно, почти с предупреждением — и этого хватило. Он замолк. Очевидно, не хотел нарываться. Хотел быть рядом — но не был готов утонуть в том, что внутри неё сейчас кипело.

Проходит около десяти минут. Снова смехи, звуки бокалов, негромкая музыка.

В квартиру входит Северов Артемий Леонидович — мэр города. Высокий, плотный, с ухоженной сединой и голосом, в котором скользит привычная власть. Он шутит — какая-то политкорректная, проверенная временем фраза — и гости смеются, не задумываясь.

Он вообще душа компании. Одет с иголочки, уверенный, весёлый, улыбающийся.

Но Тася… она не здесь.

Она всё ещё там — в прихожей. В той точке, где Тагир не просто поцеловал её, а сорвал с неё защиту, сорвал слой, которого она сама в себе не замечала.

Пока за дверью ломился Костя, а за стенкой в разгаре была вечеринка, Тагир раздевал её взглядом и губами. Он будто поставил на ней свою метку. И теперь эта метка жгла. Свербела. Привлекала.

Костя говорит ей что-то. Рассказывает, шепчет, предлагает тарелку — но Тася не слушает. Она пьёт шампанское — глотками, не думая о градусе — и всё время смотрит на Тагира.

А он — на неё.

В упор. Без тени стеснения. Без желания прятаться. Его взгляд жёсткий, изучающий, но почему-то не отталкивающий. Он как скальпель — разрезает и оставляет открытой.

И ей всё ещё хочется наорать.

Да что там — побить его, если честно. Толкнуть в стену, вцепиться в рубашку, чтобы замолчал и перестал быть таким… невыносимым.

Но ещё сильнее хочется повторить то случайное волшебство, которое случилось в прихожей.

Ещё сильнее — узнать, каково это: лишиться с ним девственности.

Не в розовых простынях. Не под "Рианной". А вот так: жёстко, вслепую, дыхание в дыхание, пальцы в волосы.

И всё внутри неё уже знает — будет приятно. Грязно, ярко, неправильно — но приятно.

Мама зовёт всех к столу — голос её звонкий, хозяйственный. Она сегодня особенно хороша: стройная, гладкая, волосы в мягкой волне, на губах винный блеск. Даже мужчины поглядывают украдкой. Она знает, как выглядеть на миллион — и сегодня у неё это получается безупречно.

Анфиса суетится с блюдами — передаёт салфетки, что-то переспрашивает, многословно благодарит. Шум, смех, бокалы.

Все рассаживаются.

Папа — во главе.

Мама — рядом.

Ксения — между Саввой и Тагиром.

Тася — напротив Тагира, рядом с Костей.

Остальные занимают свободные места — кто с бокалом, кто с телефоном, кто с видом "мне и так хорошо".

У Таси горит лицо. Грудь поднимается чуть быстрее, чем надо.

Еда безвкусная. Всё как бумага. Только вино скользит по горлу, как спасение. Она пьёт его как сок. Наверное, перебарщивает. Но остановиться — значит вернуться в контроль. А она не хочет.

Наверное, не стоило танцевать с Костей Зыряновым. Делать вид, что всё как прежде.

Наверное, не стоило всё время смотреть на Тагира.

Наверное, не стоило ждать его возле ванной…

Потому что именно тогда, именно в тот момент, она увидела то, что не должна была видеть.

Артемий Леонидович.

Стоит над её матерью.

Склонившись. С рукой на спинке её стула. С лицом — слишком близко к её щеке.

Он пытается её поцеловать.