Глава 29. Марк

Позвонить дают только на третьи сутки.

Три бесконечных дня, за которые я успел пару раз влезть в драку, просто чтобы выместить то зло, что копилось внутри и сжигало меня изнутри, как кислотой. Каждый час в этой вонючей камере растягивался до вечности, и, наверное, именно драка была единственным способом доказать себе, что я ещё живой, что меня не сломали.

Когда наконец разрешили звонок, пальцы дрожали, хоть я и старался держать их спокойно. Звоню Роме, зятю. Голос его в трубке спокойный, но я слышу, как напрягся, когда я коротко, без лишних подробностей, объяснил, где нахожусь и что меня нужно вытаскивать.

Он пришёл с адвокатом, и всё завертелось быстро, слишком быстро даже для моих ожиданий. Бумаги, подписи, мрачные взгляды. И вот уже я стою на улице. Втягиваю носом свежий воздух, который обрушивается на меня, как удар. Он пьянит, кружит голову, и в то же время раздражает, потому что слишком свободный — а я ещё не верю, что снова могу дышать им без решётки перед глазами.

Рома стоит рядом, курит, что с ним бывает редко и молчит дольше, чем обычно. Я жду.

— Ты выяснил? — спрашиваю наконец. Голос мой сиплый, как будто эти трое суток я не говорил ни слова. Как только я дозвонился, попросил выяснить где сейчас Даша. Где живет, с кем блять.

— Телефоны все отключены, — отвечает он, смахивая пепел, — Тася говорить с тобой не желает. Живут они у Ларисы.

Сжимаюсь внутри. Ну хоть не у этого ублюдка и на том спасибо.

— Заебись, — выдыхаю сквозь зубы. — Поехали тогда к свекровушке.

— Я бы не советовал, — влезает адвокат. – До суда вам запрещено приближаться к Северову или Дарье.

— Суд все – таки будет?

— Суд по разводу. Без этого в наше время даже мэру вас не развести, — усмехается Алексей Владиславович и коротко кивнув, садится в свой бентли.

— Давай я тебя к нам отвезу, — предлагает Рома, бросив на меня взгляд поверх его машины. — Аня на гастролях, а ты мне спокойно расскажешь, что всё-таки произошло. Я ведь почему-то был уверен, что у вас вообще не бывает разногласий. Накопилось?

— Вроде того, — сажусь на пассажирское и откидываюсь на кресло, закрываю глаза. Темнота за веками только подкидывает образы. Перед глазами сразу Даша — испуганная, маленькая, сжимающая себя за плечи, будто пытается спрятаться в собственных руках.

Сердце сжимается до боли. Я резко бьюсь затылком о спинку сиденья, словно этот удар способен вернуть время назад, стереть то, что уже случилось. Глупость, но мне хочется хотя бы физической боли, потому что душевную терпеть невозможно.

— Мне нужно поговорить с ней, — говорю глухо. Скорее себе, чем этой компании пиджаков.

Телефон возвращают мне разряженный, но я в машине подключаю к сети — он оживает, экран вспыхивает десятками непрочитанных уведомлений. Смотрю: три десятка пропущенных. И ни одного от Даши. Ни одного от Таси. Как будто они вычеркнули меня за эти трое суток. Как будто меня и не было.

Как интересно Тасе всё это преподнесли. В какой упаковке подали? Виноватый, опасный, предатель. Конечно, легче отвернуться. Легче не слушать.

Пальцем пролистываю экран. Несколько пропущенных от бухгалтера клуба.

— Да, Галь, звонила?

— Ой, Марк Владимирович! Где же вы пропали! У нас тут налоговая рыщет, говорит, что налог за помещение не платился несколько лет.

Ерунда. Хотя этим Северов занимался.

— Не паникуйте там Галь, все решим.

— Вас Ксения потеряла. Где вы были?

— Неподалёку, — говорю и бросаю трубку. Ксения не виновата ни в чем, но видеть ее и слышать совсем не хочется. — А поехали-ка к мэру. Очень хочу посмотреть ему в глаза.

— Ты и так от шага до угрозы смерти, — Рома хмурится, не отрывая взгляда от дороги. — А это до пяти лет лишения. Думаю, вернуть жену на зоне будет крайне проблематично.

Сжимаю кулаки так, что хрустят костяшки. В груди поднимается крик, хочется рвать, ломать, снова врезать кому-то в лицо, лишь бы не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Но я молчу. Просто открываю дверцу и сажусь в машину.

Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри — такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам

Сжимаю кулаки так, что хрустят костяшки. В груди поднимается крик, хочется рвать, ломать, снова врезать кому-то в лицо, лишь бы не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Но я молчу. Просто открываю дверцу и сажусь в машину.

Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри — такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам.

Я почти не замечаю дороги, не чувствую, как колёса жуют асфальт. Всё словно в тумане, пока мы не доезжаем до жилого комплекса, где живут «Сладенькие». Да хоть чёрт с ним, плевать, где я буду есть и спать. Мне нужно только одно — смыть с себя всё это. Отмыться от трёхдневной грязи, от липкого запаха тюрьмы, от чужих рук, от собственной злости.

Долго стою под душем. Горячие струи обжигают кожу, сбивают дыхание, но мне мало. Я снова и снова подставляю лицо и плечи под воду, будто она способна смыть гнев и вину. Но они сидят глубже — под кожей, в крови, в костях. Не растворяются.

Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха.

Она же просила уволить её. Просила прямо, по-хорошему. А я что? Гордость во мне взыграла, херова величина. «Никто мной командовать не будет!» — и вот результат.

Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая ссадина на костяшках — добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая.

Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам.

Долго стою под душем. Горячие струи обжигают кожу, сбивают дыхание, но мне мало. Я снова и снова подставляю лицо и плечи под воду, будто она способна смыть гнев и вину. Но они сидят глубже — под кожей, в крови, в костях. Не растворяются.

Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха.

Она же просила уволить её. Просила прямо, по-хорошему. А я что? Гордость во мне взыграла, херова величина. «Никто мной командовать не будет!» — и вот результат.

Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая садина на костяшках — добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая.

Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам.

Вода перестаёт быть горячей — становится чуть прохладной, но я всё равно стою. Лоб упирается в плитку, дыхание сбивается, капли стекают по лицу, словно слёзы, которых я не могу себе позволить.

Наконец поворачиваю кран. Тишина. Только собственное сердцебиение гулко стучит в висках.

Выхожу из душа. Полотенце прилипает к телу, но я почти не ощущаю ткани. В зеркале мутное отражение: лицо, будто постарело на десяток лет. Тёмные круги под глазами, щетина, взгляд — пустой. Ни силы, ни ярости сейчас не видно, только усталость.

Я сажусь на край кровати в гостевой комнате и какое-то время просто смотрю в пол. Белый кафель, белая стена, белые простыни — всё белое, но внутри меня только чернота.

Но постепенно, медленно, как холодный огонь, внутри проступает другое чувство. Решимость. Не вспышка — не та ярость, что заставляет ломать стены и бить людей, а тяжёлая, вязкая необходимость. Я понимаю: действовать придётся. Не ждать, не умолять, не надеяться, что всё рассосётся само.

Я сам всё просрал. Но пусть Холодов не думает, что я так просто сдамся.

Выхожу из комнаты с интересом рассматривая квартиру Сладеньких. От таких людей ожидаешь чего угодно, но только не живых цветов по всем стенам и точно не собственной роже на одном из фото.

— Что? — Рома наливает нам водки, а я пожимаю плечами.

— Ожидал увидеть кучу фотографий самой Ани. Ну знаешь, как в сериалах, когда заходишь в квартиру актрисы на тебя смотрят ее лицо с каждой свободной стены.

Рома усмехается, качает головой.

— Аня никогда не была из тех, кто любуется собой. Она бы незадумываясь отказалась от театра, если бы пришлось выбирать.

— Да, я помню, как ты ее в Париж отправить хотел, а она осталась.

— И такое было. У нас всякое было.

— А измены? — беру стопку и опрокидываю в себя залпом. Рома делает так же. Закусывает свежим огурцом, внимательно за мной наблюдая.

— Ты Дашке изменил?

— А ты никогда Ане не изменял, — взрываюсь моментально. – Так блять святой. Ты всегда был таким. Святой Рома, готовый в любой момент оказать всем поддержку. Тебя самого не тошнит от собственной правильности?

Рома спокойно наливает новую порцию, пододвигает ко мне огурцы.

— Ты поэтому всегда помощи искал у чужих, а не у меня. Потому что я дохуя правильный?

— Ты и так мне универ оплатил.

— Универ, который ты так и не закончил. Марк, нет правильных людей. Если человек слишком хороший, значит он отлично умеет скрывать свое дерьмо. Как ваш этот друг Артемий. Никогда он мне не нравился. Хотя в политике другим и не место. Скользкие, изворотливые, умеющие пустить пыль в глаза. Я изменял Ане, правда всего однажды. Она тоже тогда ушла от меня. Три года врозь. Возвращал шантажом. Сказал, что вылечу вашу мать, только если она вернётся ко мне.

— Что? — встаю. Я не знал этого. – Как ты…

— Ну вот, теперь ты меня ненавидишь.

— И как она живет с тобой после такого.

— У женщин есть удивительное качество забывать плохое, Марк. Но чтобы она забыла, нужно чем – то заменить эти воспоминания. Только ты так и не ответил на вопрос. Ты изменил Даше?

— Тебя словно это удивляет.

— Да, — опрокидывает он стопку, и я следую его примеру, чувствуя, как горечь греет, но нихрена не согревает.

— Почему?

— Я редко вижу, чтобы кто – то был так одержим собственной женой и не мог оторваться от нее даже на ночь. Хотя сколько раз я звал тебя и на рыбалку, и на охоту и каждый раз слышал, Даша не поедет, я тоже. А у меня как ты понимаешь, тоже не слишком много друзей.

Ну пиздец, теперь я себя ещё и перед Ромой чувствую виноватым.

— Ну так что? Было? — спрашивает он и наливает водки снова. Водка — это отлично. Нажраться и забыть все то, что произошло в ту ночь, словно можно стереть это из памяти.