Глава 30.1

Огонь внутри всё ещё живёт, хоть ледяная вода и выжгла половину. Вылезаю из бассейна — дрожь мелкая, полотенце липнет к телу, будто вторая кожа. Сердце стучит где-то в горле, в висках отдается пульсом. Сажусь в кресло, утыкаюсь ладонями в колени, будто могу прижать себя к земле и не сорваться.

А она рядом. Стоит обнажённая, и в этом нет ни тени смущения. Волосы прилипли к щекам, губы набухли от наших поцелуев, глаза горят, как у кошки в темноте. Смотрит так, будто всё уже решено.

— Марк, — голос низкий, твёрдый, почти обвиняющий. — Я люблю тебя. И ты неравнодушен ко мне. Ты уже изменил ей. Назад дороги нет.

Меня словно пробивает током. Подскакиваю, запахиваю полотенце, руки цепенеют.

— Ничего не было, — слова вылетают зло, хрипло. — Слышишь? Ничего.

Глаза у неё не дрогнули. Лишь лёгкий прикус губы, и от этого во мне снова дергается что-то, низко, там, где я сам себе не хозяин.

Я чувствую, как кровь снова бьётся в паху, и ненавижу себя за это.

— И ты будешь молчать, — голос мой глухой, тяжёлый, будто сам себе приговор выношу. — О том, что мы делали. Никому.

Воздух вязкий, в нём звон стоит, будто после выстрела. Я слышу своё дыхание, слышу, как хрустит ткань полотенца под пальцами.

А Ксюха улыбается. Не спорит. Но эта улыбка хуже любого слова. Она знает, что я сорвался. Что грань уже перешагнул, даже если я пытаюсь все исправить.

И в этой улыбке читается обещание. Что молчать она будет только пока сама захочет.

— Я вообще умею хранить тайны. Даже самые интимные, — она ползёт на четвереньках, грудь колышется, задница мелькает, дразнит, сводит с ума. Приближается медленно, как кошка, уверенная, что добыча уже никуда не денется. — Смысл себя сдерживать, если Даша всё равно ничего не узнает?

Меня сжимает изнутри. Кулаки впиваются ногтями в ладони, челюсть сводит.

— Я не уйду от Даши, Ксюш, — слова звучат жёстко, но голос срывается. — Смысл тебе тратить время на мужика, который всё равно ничего не сможет тебе дать?

— А мне ничего и не надо, — её пальцы уже на моей груди, скользят по коже, задерживаются на рёбрах, будто проверяют прочность. В глазах пылает. — Только твой член. Давно хочу взять его в рот и задыхаться, пока ты будешь меня трахать. Глубоко и долго.

Картинка встаёт в голове слишком отчётливо, словно это уже происходит. Я чувствую, как меня обдаёт жаром, как всё тело вздрагивает. Желание бьёт в пах молнией, мышцы сжимаются.

Я резко мотаю головой, как будто могу вытряхнуть её слова.

— Прибереги свои таланты для того, кто это оценит. Уходи.

Она усмехается, скользит взглядом по мне. Шепчет:

— Ты отсылаешь меня, потому что не можешь сдерживаться. Так не сдерживайся.

— Вали, сказал! — рявкаю, и голос ломается, будто у подростка.

— Как ты достал! — шипит Ксюха, голос дрожит от ярости и желания. — Хочется трахаться, трахайся! Нечего мне рассказывать про верность жене. Ты перестал ей быть верным в тот день, когда увидел мою грудь и не уволил. Так сделай это, Марк!

Я усмехаюсь, но внутри всё уже кипит.

— Я вряд ли найду ещё одну столь компетентную шлюшку, Ксюха. На тебя не встанет разве что у мёртвого, сама знаешь. Ты как ядовитый плющ. Красивая, но всё равно блядь. Но это помогает очень выгодно подписывать контракты.

Она дергается, в глазах вспыхивает огонь.

— Да как ты… Ты же сам просил развлечь партнёров, чтобы контракты подписывали!

— Беседой, Ксения. Беседой, — я рычу ей прямо в лицо. — Секс с ними — это твоя личная инициатива.

— Ну не всем же быть такими зажатыми монашками, как твоя жена.

Щёлк. Последняя спица в колесе ломается. Я вскакиваю, не чувствуя ни меры, ни границ. Сильной рукой хватаю её за шею, поднимаю, почти отрывая от пола. Она судорожно хватается за мои запястья, глаза расширяются.

— Никогда и ничего не говори про Дашу, — выдыхаю, и голос у меня чужой, низкий, как звериный. — Она моя жена. А ты навсегда останешься шлюхой Северова. Поняла?

Я отпускаю, и она валится на пол, кашляет, глотает воздух, глаза злые и мокрые. Быстро собирает вещи, не глядя на меня, и выбегает. Дверь хлопает так громко, что стены дрожат.

Остаётся тишина и стук моего сердца. В висках отдает болью. Я трясу руками, будто смогу стряхнуть с кожи её прикосновения. Но не получается.

Я остаюсь один. Слышу только, как капает вода с бортика и как стучит моё сердце. Тишина давит хуже её слов, хуже прикосновений.

Наливаю ещё. Водка обжигает горло, но не гасит картины в голове: её грудь, губы, шёпот.

— Домой надо ехать, — бормочу сам себе.

Но не двигаюсь. Пью дальше. И думаю — как потом посмотрю Даше в глаза.

И думаю так долго, что домой возвращаюсь только под утро. Тяжёлый, как после похорон. Пахнущий хмелью и чужой кожей.