Глава 35.

Савва останавливает мотоцикл чуть поодаль, в тени деревьев. Мы глушим двигатель, и мир вокруг сразу наполняется звуками: стрекот кузнечиков, лай далёкой собаки, приглушённые голоса из домов. И вдруг всё кажется слишком реальным. Мы садимся на корточки, чтобы наблюдать за домом издалека.

— Знаешь, — выдыхаю, пытаясь справиться с волнением, — ты мог бы не тратить на это своё время. У тебя же есть дела поважнее.

Савва поворачивает голову. В шлеме я не вижу выражения его лица, но чувствую его взгляд. Он снимает шлем неторопливо, встряхивает волосы, и улыбка появляется в уголках губ — наглая, самодовольная.

— Не говори ерунды. — Его голос низкий, хрипловатый после дороги. — Мне за радость тебе помочь.

— Радость? — я хмыкаю, стараясь скрыть дрожь в руках. — Ты слишком странный для радости.

Он усмехается, чуть наклоняется ближе:

— Тем более, у меня совсем не альтруистические цели.

Его слова повисают в воздухе, липнут к коже, как тёплый ветер после скорости. И я чувствую, как где-то под грудиной рождается новый жар — опасный, ненужный, но такой же неостановимый, как тот рывок мотоцикла.

Мы переглядываемся, и я ловлю себя на том, что не выдерживаю его взгляда. Щёки тут же вспыхивают жаром, будто кто-то поднёс к ним раскалённое железо. Я так не смущалась, наверное, со студенческой скамьи — с того самого дня, когда Марк неожиданно пригласил меня на свидание. Тогда это казалось началом новой жизни. Правда, закончилось всё тем, что вся группа смеялась надо мной: я пришла в чулках — по его просьбе. А мои ноги в чулках… смотрелись, мягко говоря, не самым лучшим образом. Стыд до сих пор врезан в память, будто ожог.

И вот сейчас — то же ощущение. Краснею, как девчонка, хотя должна быть собранной, холодной, сосредоточенной на деле. Эти воспоминания отрезвляют: нельзя позволять себе снова становиться игрушкой, нельзя терять голову.

Савва, как назло, тянется ближе. Совсем нагло. Его рука будто случайно касается моего локтя, его губы почти у самых моих. И я понимаю, что он собирается меня поцеловать.

Я резко отворачиваюсь — сердце стучит в висках, и в этот миг взгляд выхватывает фигуру у дома.

— Смотри, — громко шепчу, пальцы сами цепляются за рукав Саввы. — Это он.

Владимир. Тяжёлая походка, сутулая спина, знакомая фигура. Даже издали он кажется угрозой.

— Точно, — Савва прищуривается, прослеживая за моим взглядом. Его голос становится деловым, собранным. — Ты уверена, что Тома здесь?

— Это уже не важно, — выдыхаю, чувствуя, как ладони холодеют, хотя на улице жаркий день. — Он ворвался к нам в центр ночью. Заявление Настя уже написала, так что теперь он должен как минимум ответить на пару моих вопросов.

Савва косится на меня, будто проверяет, действительно ли я готова.

— Тут? — уточняет он, наклоняя голову в сторону дома.

— Ну нет, конечно, — усмехаюсь коротко, но в этой усмешке ни грамма веселья. — Он же неадекват.

Ветер играет концами моего пиджака, а внутри всё стягивается в узел. Савва щурится, будто обдумывает, стоит ли дальше спорить.

— Северову позвонишь?

— Он обещал помочь. — Я сжимаю зубы, потому что даже себе не признаюсь, как сильно хочу проверить, стоит ли что-то его слово. — Вот и узнаем, как наш мэр выполняет обещания.

— Только те, которые удобные ему самому, — бросает Савва с какой-то твердой уверенностью.

— Не жалуешь его? — спрашиваю осторожно, хотя сама прекрасно знаю ответ.

— Не очень, — признаётся он и вдруг поворачивает голову ко мне. — А ты не расскажешь, что происходит?

Я отвожу взгляд, следя за пустой дорогой, за деревней, где по крышам гуляет полуденное солнце.

— В смысле?

— Ну… — Савва делает паузу, и я ощущаю, как его взгляд прожигает сбоку. — Побег Таси. Твоё проживание у матери. Я слышал, у вас отношения не самые тёплые. И тренера уже два дня нет.

Сердце стучит быстрее, словно боится, что я действительно отвечу. Секунду мне кажется, что он знает гораздо больше, чем говорит.

Сердце бьётся быстрее, будто я и правда собралась отвечать, но слова застревают где-то в горле. Савва сидит спокойно, плечи расслаблены, и всё равно в его взгляде чувствуется давление — будто он умеет заставить говорить без угроз и давления, просто своей уверенностью.

Я отворачиваюсь к дороге, к домам, где блестят на солнце жестяные крыши. Ветер доносит запахи нагретой пыли и чего-то прелого из канавы. Смешно: мир вокруг живёт своей обычной жизнью, а у меня внутри — клубок, из которого торчат то злость, то страх, то желание довериться хоть кому-то.

Савва ждёт. Он не лезет, не торопит. Просто молчит.

И я невольно сравниваю его с Северовым. У Темы слова всегда — как удочка с блестящей приманкой. Слышишь, и кажется, что за ними правда, помощь, забота. Но стоит протянуть руку — и понимаешь: на крючке уже ты. Для него я — инструмент, красивое прикрытие, иногда игрушка, но никогда не цель.

А Савва… Чёрт его знает, кто он. Мальчишка с мотоциклом, слишком дерзкий для своих лет, слишком прямой. Он не умеет приукрашивать. Говорит грубо, часто не к месту, но в этом нет фальши. В нём нет этой липкой лжи, которая всегда висит в голосе Темы. И от этого рядом с ним опаснее — потому что к прямоте привыкаешь быстрее, чем к обещаниям.

Я прижимаю руки к коленям, чтобы он не заметил, как они дрожат.

Он ждёт, что я отвечу, но я делаю вид, что не слышу. Внутри всё равно стоит гул: когда всё это всплывёт, моё имя будут полоскать везде — в кабинетах, в соцсетях, в кухонных разговорах. Каждый будет считать своим долгом ткнуть пальцем, как в чужую грязь.

Я набираю Артемия. Он берёт трубку мгновенно, будто сидел и держал её в руках. Я коротко, сухо объясняю ситуацию. Он слушает, только изредка вставляя «угу», и в конце говорит, что вышлет полицию и ОМОН.

Я отключаюсь, а в груди только пустота. Полиция, ОМОН… красиво звучит, но у меня нет веры, что они приедут вовремя, что сделают хоть что-то реальное.

Мы остаёмся с Саввой в нашем укрытии. Молчание густое, липкое. Мне даже неудобно перед ним: вроде он помогает, рядом, а я игнорирую его вопросы, прячу правду. Но и сказать не могу.

Чтобы хоть как-то заполнить тишину, бросаю:

— Мы с Марком разводимся.

Он вскидывает брови, будто новость его не удивила, а только подтвердила догадки.

— Ксюха? — сразу спрашивает, без обиняков.

Я поджимаю губы, взгляд уходит в сторону. Похоже, все вокруг знали, видели, понимали. Все, кроме меня. Одна я, дура, которая ещё верит в любовь, в то, что двадцать лет совместной жизни чего-то стоят.

— Понятно, — протягивает Савва. В его голосе нет злорадства, только сухая констатация. — Ну, это было ожидаемо. Она давно к нему в штаны просилась.

Слова бьют, как пощёчина. Слишком просто он это произносит. Слишком легко рушит то, за что я цеплялась.

— А к тебе? — спрашиваю вдруг. Даже не понимаю, зачем. Может, потому что мне будет ещё больнее услышать, что этот мужчина, пусть и молодой, которому я интересна… мог быть с Ксенией.

Он усмехается краем губ, и от этой усмешки в груди щёлкает что-то острое.

— Мне другой тип нравится, — отвечает он коротко.

Я моргаю, не понимая, дразнит он или говорит всерьёз. Но сердце всё равно начинает биться быстрее.

— Не буду спрашивать, какой, — усмехаюсь я, делая вид, что меня это совсем не задело. Ноги затекли, сидеть на корточках становится невозможно, но и уходить я не могу — пока не буду уверена, что девочка в безопасности.

— А почему вы так печётесь об этой девочке? — спрашивает он, чуть прищурившись.

— Я обо всех пекусь, — отвечаю резко, будто отбиваюсь.

— Но вряд ли готовы ради каждой рисковать своим здоровьем.

Я на секунду замолкаю. Ветер колышет траву, где-то вдалеке проезжает машина, фары скользят по деревьям.

— Ну… — выдыхаю наконец. — Наверное, она мне меня напоминает. Сам же сказал, у меня с мамой тоже проблемы.

Его взгляд становится серьёзнее. Но он не давит, просто ждёт.

— Как думаешь, через сколько полиция приедет? — перевожу тему.

— Ну, раз никого не убили, то ещё не скоро, — пожимает плечами.

— Типунь тебя на язык, — рявкаю, хотя сама понимаю, что он, скорее всего, прав.

— Может, ты голодная? — вдруг меняется в голосе забота. — У меня с собой кое-что есть.

Я устало опускаюсь прямо на траву. Земля прохладная, упругая, и после напряжённых часов это даже приятно.

— Я не против, — признаюсь. — Из-за твоего подарка так и не съела свой завтрак.

— Ужас, это нужно срочно исправить, — усмехается Савва, подлезает к мотоциклу, открывает крышку багажника.

— Может, тогда и выпьем? У меня с собой есть.

— Не наглей, Саввелий. Не наглей, — сама же себя тут же одёргиваю.

— А может, я хочу, чтобы ты отругала меня, как непослушного мальчишку, — подмигивает он.

Я прыскаю со смеху, прикрывая рот ладонью. Господи, и правда мальчишка нашёл себе «милфу». Смешно и нелепо — но внутри от этой мысли почему-то становится теплее.

Он достает сендвич, пахнущий семгой и зеленью. Но не протягивает, а подносит прямо ко рту.

— Савва… — закрываю глаза, словно напоминаю себе. — У нас тут дело важное.

— Одно другому не мешает, — отвечает он слишком спокойно.

Я уже представляю, как открываю рот и пытаюсь откусить широкий кусок, а он стоит, смотрит, возбуждается. Щёки предательски горят. Но сейчас это ни к чему. Как бы он там себе ни фантазировал, я всё равно не смогу удовлетворить его ожидания. Может быть, потому что в душе я всё та же неуверенная девчонка, которая только учится справляться с собственными желаниями.

И вдруг в памяти всплывает Марк. Как он в первый год после свадьбы точно так же держал в руках ложку и кормил меня крем-супом, смеясь, что я «принцесса, которая даже есть сама не умеет». Мы тогда оба смеялись, а я в тот момент была уверена, что это навсегда.

От этого воспоминания резко стягивает горло. Сэндвич пахнет вкусно, но я уже не могу вдохнуть свободно. Сердце дергается — будто предаю.

Савва, конечно, ничего не знает, не понимает, но я ловлю себя на том, что даже позволить себе откусить — значит признать: кто-то другой может занять его место. А я не готова. Ещё нет.

Я отстраняюсь, делаю вид, что поправляю волосы, и быстро отвожу взгляд.

— Потом. Сейчас не время, — шепчу, будто сама себе.

Савва смотрит пристально, но не настаивает. И я впервые за всё время ловлю себя на мысли: всё, что он делает — слишком легко. А я слишком тяжела своей памятью, своими воспоминаниями о Марке, которые держат меня, как наручники. Вопрос лишь в том, насколько будет настойчив Савва и сколько он готов будет ждать.