Глава 73.

Самолёт мягко касается взлётно-посадочной полосы аэропорта Ларнаки, и я чувствую, как внутри всё сжимается от смеси возбуждения и тревоги. Жара Кипра врывается в кабину ещё до того, как открываются двери: густой, солёный воздух, пропитанный запахом Средиземного моря, пальм и раскалённого асфальта. За иллюминатором — ярко-голубое небо, без единого облачка, и вдали мелькают силуэты самолётов, парящих над пляжем Маккензи, где, говорят, можно лежать на песке и смотреть, как гигантские птицы садятся прямо над головой.

Я всегда мечтала сюда, но сейчас мысли только о Тасе. Руки дрожат, пока я достаю телефон — сеть ловит мгновенно, и я набираю дочь. Гудок... гудок... выключен. Последняя геолокация — наша квартира в Москве. Сердце ухает в пятки. Что-то не так. Она никогда не выключает телефон надолго, особенно после той ссоры с Костей.

Я поднимаю глаза и ловлю взгляд Марка. Он стоит у ленты выдачи багажа, его широкие плечи возвышаются над толпой, тёмные волосы чуть взъерошены от полёта, а на лице — та самая сосредоточенная маска, которую я обожаю и ненавижу одновременно. Он забирает наши чемоданы — мой потрёпанный чёрный Samsonite и свою лёгкую сумку — и идёт ко мне, не отрывая глаз. В них — вопрос, забота, и что-то ещё, что заставляет мои щёки гореть.

— Набери Тагира, — предлагаю я, голос срывается от волнения.

Он кивает, достаёт свой телефон — большой, с потрёпанным чехлом в форме перчатки бойца — и набирает. Я тем временем смотрю вслед Косте и Инге: они уходят, обнявшись, их кольца сверкают в лучах солнца, пробивающихся через стеклянные стены терминала. Их новая жизнь — без нас, без драм Таси. Зависть? Нет, облегчение. Пусть катятся.

— Выключен, — роняет Марк, и его челюсть сжимается.

— Может, они вместе, — шепчу я, и мы смотрим друг на друга. В его глазах — моя тревога, отражённая вдвое. Потом — на выход, где толпа туристов снуёт с чемоданами, греки в белых рубашках с табличками, запах кофе из кафешек.

— Марк, я не смогу нормально отдыхать, если... — голос дрожит, слёзы подступают.

— Согласен, — отрезает он твёрдо. — Пойдём глянем, когда рейс на Москву.

Мы подходим к стойке, где милая девушка с акцентом стучит по клавиатуре. Рейс только с утра — в 7:45. Марк тут же берёт билеты, убирает в свою сумку, не спрашивая. Он всегда так: берёт контроль, когда я на грани.

— Искупаться-то успеем? — спрашивает, пытаясь улыбнуться сквозь тревогу.

— А как же твоя толпа жаждущих тебя девушек? — поднимаю брови

— Подождут, — фыркает он подставляет локоть. Я вздыхаю — глубоко, с облегчением — и вставляю в него свою руку. Его бицепс твёрдый, горячий под рубашкой, и от этого касания по коже бегут мурашки. — В отель или на виллу к Сашке?

— Давай к Сашке. Вон, кстати, меня уже встречают.

Я оборачиваюсь: высокий грек с бронзовой кожей, тёмными кудрями и ослепительной улыбкой держит табличку «Dasha». Его глаза — как у героя из рекламы оливкового масла, и он машет нам рукой.

— Очередной кавалер? — усмехается Марк, но в его тоне — лёгкая ревность, которая греет душу.

Мы садимся в белый минивэн с кондиционером, который обдаёт прохладой, и машина мчит по трассе из Ларнаки. За окном — Кипр во всей красе. Солнце слепит, жжёт кожу через стекло, и я подставляю лицо лучам, чувствуя, как они целуют щёки, прогревают до костей. Дорога петляет мимо солёных озёр с фламинго — розовые точки на белом фоне, — пальмовых аллей и белоснежных домов с красными черепичными крышами. Ларнака раскрывается: променад Финікудес с золотистым песком, пальмами, кафешками, где греки попивают фраппе, а вдали — лазурь моря, искрящаяся, как бриллиант. Запах соли, жареного кальмара и цветов врывается в салон. Марк смотрит на меня — не отрываясь, его глаза темнеют, зрачки расширяются. Я ловлю его взгляд, и остаток пути мы как два подростка: молчим, но говорим глазами. В них — воспоминания о поцелуях в машине, о его руках на моей груди, о том, как он шептал «моя». Сердце стучит чаще, между ног теплеет, и я сжимаю бёдра, отгоняя мысли.

— Приехали, — с акцентом объявляет водитель, и мы выходим на виллу Сашки в Oroklini, недалеко от Ларнаки. Белая, с арками, террасой и видом на море — бассейн искрится, пальмы шелестят, а внизу — пляж с золотым песком и волнами, бьющимися о скалы. Воздух — густой, ароматный: море, цветы бугенвиллеи, барбекю от соседей.

Марк хватает мою сумку и чемодан — его мускулы перекатываются под рубашкой, — а я тороплюсь: срываю платье в комнате с белыми шторами, надеваю бикини, которое облегает тело, подчёркивая изгибы. Сердце колотится — от солнца, от Марка, от свободы. Бегу вниз, босиком по тёплой плитке террасы, спускаюсь по ступенькам к пляжу. Песок горячий, жжёт ступни, но приятно — как массаж. Море манит: бирюзовое, прозрачное, с белой пеной волн.

Я подхожу аккуратно: сначала стопы — вода обжигает прохладой, 25 градусов, но после жары — блаженство. Ладошки касаются поверхности, капли стекают по коже, солёные, пахнущие йодом и летом. Лодыжки, колени... тело покрывается мурашками, соски твердеют под бикини. И вдруг — всплеск! Марк бросается с головой, расплескивая воду фонтаном, его тело — загорелое, мускулистое — режет волны, как нож масло. Капли летят на меня, холодные, искрящиеся на солнце.

— Даш, ты как обычно аккуратничаешь! — смеётся он, выныривая, волосы мокрые, прилипли ко лбу, вода стекает по прессу, по дорожке вниз...

— Не все такие адреналинщики, как ты, — усмехаюсь, и прыгаю сама. Вода обнимает — шокирующе прохладная на миг, потом обволакивает теплом, солёная на губах, в волосах. Плыву кролем, мышцы горят, лёгкие полны воздуха, волны качают. Устаю — ложусь на спину, раскидываю руки. Солнце слепит, прогревает кожу, вода держит, как в невесомости. Марк рядом — его дыхание ровное, тело скользит параллельно.

— Как водичка? — спрашивает он.

— Прекрасно, — выдыхаю, щурясь. — Думаешь, Тася в порядке?

— Надеюсь, Даш. Сейчас в дом вернёмся и ещё позвоним. Потом я в клуб позвоню, Рустаму. Так что займись отдыхом, а я решу проблемы.

Его слова — как бальзам. Он всегда так: берёт ношу на себя. Но внутри щемит.

— Главное, не убей главную проблему дочери, — шучу сквозь ком в горле.

Он замолкает, плывёт ближе, его рука касается моей — электричество пробегает.

— Знаешь, о чём подумал? Если бы у тебя был хоть один нормальный отец, я бы реально сел и вышел только лет через десять за всё, что с тобой сделал. Я ведь никогда перед тобой не извинялся. За споры, за психушку, за ту ночь с Ксенией, за свои дебильные шутки. Я порой не понимал, как они могут сделать тебе больно.

Слёзы жгут глаза, смешиваясь с морской водой. Боль — острая, но сладкая — пронзает грудь. Вспоминаю: его спор, видео, моя попытка шагнуть в бездну, его спасение. Психушка, где я кормила голубей и шептала «ненавижу». Ночь с Ксенией — его признание, моя ревность, которая жрала изнутри. Шутки про «булочку», которые ранили, как нож.

Смотрю в небо — синее, бесконечное, с редкими перистыми облаками. Слёзы текут, солёные, как море.

— Думаешь, перестанешь шутить на эту тему? — шепчу, голос дрожит.

— Сомневаюсь, — хмыкает он.

Бью его в плечо — мокрое, твёрдое — и мы смеёмся, плывя ближе. Волны плещут, солнце греет лица.

— Но обещаю больше никогда не говорить, что кого-то хочу, — добавляет он серьёзно.

— Марк! — хохочу, брызгая водой. — Знаешь, я сама не понимаю, почему так остро восприняла. Я ведь тоже хотела Савву, даже себя предлагала Артемию. Порой такие вещи нельзя контролировать — желание. Но вот свои поступки мы контролировать можем.

Он подплывает вплотную, его нога касается моей под водой — жар разливается.

— Я не спал с Ксенией, — признаётся тихо. — Целовался, трогал, но в последний момент остановился.

— Сейчас это уже не важно, Марк, — шепчу, но внутри — облегчение, как глоток воздуха.

— Не важно, да. Но я должен был сказать, чтобы ты знала.

Мы выходим на берег — вода стекает по телам, солнце сушит кожу, оставляя соль. Его взгляд скользит по мне — голодный, жадный. Я чувствую себя желанной, живой. Тревога за Тасю никуда не делась, но с ним — легче. Потому что я знаю, что он все решит. Я стараюсь не думать о его признании, не думать о том, какую ошибку совершила, доверившись старым обидам, а не ему.