Глава 3

Утро. Я открываю глаза от назойливого звона телефона. Веки, тяжелые и опухшие, с трудом разлепляются. Тянусь к аппарату, рука ватная, непослушная. В глазах мутно, я пытаюсь разглядеть экран, но вижу только расплывчатое светящееся пятно. Провожу пальцем по стеклу, принимая вызов. — Да, — выдыхаю я, и мой голос хрипит. — Марина, доброе утро! Прости, что так рано, но у нас срочный заказ! — тараторит в трубке Светлана. Ее бодрый голос впивается в виски, будто раскаленные иголки. Чувствую себя погано, словно вчера из меня не просто выбили душу, а выскребли всё нутро. — Оформление корпоратива в «Сиянии». Как я поняла, устраивает его ваш муж.

Сердце не бьется. Оно делает один рваный, болезненный толчок, замирает, а потом пускается в бешеную скачку.

Предатель. Подлец. Разорвать бы все связи с ним к чертовой матери.

— Сказали, очень срочно ответить. У них сроки горят. Сроки у них горят, а у меня здесь вся жизнь в огне! — Очень срочно. Берем? Такая хорошая возможность. — Я… — начинаю я, и голос срывается.

Не бери. Вышвырни его имя из своей жизни.

Гордость так и душит, но надо быть сильной. Смешивать личное и рабочее… Как же мои сотрудники. Как же наша жизнь с Полиной. Конечно, Сергей точно не оставит нас без крошки, хотя… Он обещал всегда любить, а что по факту? — Хорошо, Свет, давай. Просто сделаем это.

Светлана еще что-то радостно лопочет, но я уже не слышу. В ушах лишь навязчивый звон и гул собственной ненависти. Вешаю трубку.

Тишина. Гробовая. Я перевожу взгляд на вторую половину кровати.

Наша кровать. Наше ложе. Наше... всё, что осталось. Как ты мог? Слезы подступают вновь, горячие и безжалостные. Как ты мог так с нами поступить? Память выстреливает кадром: разбившегося хрустального шара. И этот сладковатый, приторный шлейф чужих духов.

— Маам? — слышится тихий голосок за дверью. — Ты проснулась? Дверь приоткрывается. Я стремительно, почти с яростью, смахиваю предательскую влагу с щек. Она не должна этого видеть. Поля проскальзывает в комнату и забирается на кровать, вся такая маленькая и беззащитная. — Мама, а ты что... плакала? — ее огромные серые глаза, его глаза, смотрят на меня. Ее ладошка, теплая и мягкая, прикасается к моей щеке. — Все в порядке, солнышко, — лгу я. Какое проклятие. — Просто... сериал смотрела вечером. Растрогалась. — А зачем их смотреть, если потом плачешь? Вот такая она, взрослая жизнь. Один сплошной душераздирающий сериал. — В следующий раз мультик с тобой посмотрим, хорошо? — Хорошо! — радостно вскрикивает она и тут же замолкает, насупливаясь. — А папа? Он так и не пришел?

Сердце сжимается в ледяной, тяжелый ком. Командировка. Старая, как мир, уловка для идиотов и шестилетних детей. — Уехал. Срочно. По работе. Вижу, как ее губки складываются в недовольный бантик, а ручки скрещиваются на груди. — Он же обещал! — ее голос срывается, а глаза становятся влажными. Ладно. Меня растоптал. Нашел себе развлечение. Но дочь... Дочь-то тебе что сделала? Она была такой долгожданной. Пятнадцать лет брака, и лишь на девятый год у нас появилось это чудо. Этот ангелочек. И что в итоге? Поигрался во взрослую жизнь и ушел? — Он обещал, что приедет! И ты обещала! — по ее щекам ручьями текут слезы, и мне хочется провалиться сквозь землю от бессилия. — Не люблю его больше! — выкрикивает она, сжимая кулачки. — Солнышко, — тянусь к ней, но она отталкивает мои руки, вся напрягшись. — Не надо так о папе. Папа тебя любит. — Не любит, раз обманывает! Он обещал мне елку нарядить, — всхлипывает она, — а сам... Сам даже не посмотрел на нее! Она совсем заливается слезами, а я сгораю заживо. Проклинаю его сто тысяч раз и еще пару тысяч сверху!

— Любимая моя девочка, — пытаюсь я снова, голос дрожит. — Папа правда очень занят, но он тебя очень любит. — Не верю! — подытоживает она, шмыгая носом и вытирая лицо рукавом. — Я его больше не люблю! — Не надо так, — шепчу я. Вся в отца, такая же упрямая. — Давай позавтракаем, а потом посмотрим мультики?

После недолгого молчания она с неохотой кивает, и мы идем на кухню.

Я открываю холодильник. Оттуда на меня вываливается тот самый, удушливый запах вчерашнего рагу. Его любимого рагу, которое ему, оказывается, осточертело. Меня выворачивает наизнанку. Я с силой захлопываю дверцу, что аж Полина подскакивает и замирает. — Поль, — смотрю на ее растерянное лицо, — а может, закажем что-нибудь? Что хочешь?

Ее лицо сразу же меняется. — Картошку фри! И наггетсы! — радостно вскрикивает она. Да. Сегодня нам можно всё. — Только вначале кашу поешь, а то доставку долго ждать.

Она послушно кивает.

— Мам, а давай напишем Деду Морозу. Он же все может исправить? Я разогреваю кашу и внимательно вглядываюсь в ее серьезное, задумчивое личико. — Напишу ему, чтобы у папы не было работы! Вот это по-взрослому. Жестко. Обанкротить собственного отца. — О боже, солнышко, мы не можем такое загадывать. — Но почему? — возмущается она. — Работа только мешает! Снова надувает щеки. — Но тогда мы не сможем есть картошку с наггетсами, — говорю я, опускаясь на ее уровень. Она поднимает на меня взгляд. — Потерпи немножко, перед Новым годом он всегда очень занят, — снова лгу я, ненавидя себя. — Но если после праздников он не придет домой, то я... то я... Больше не буду любить его! Я просто киваю, горло сжато так, что, кажется, вот-вот лопнут сосуды. Кажется, ты попал, Сергей. По самую макушку.

Она быстро соскакивает со стула и бежит в комнату. Приносит листок с карандашом и радостно усаживается на стул. Отдает мне все, а сама ставит ближе к себе тарелку с кашей. Жует ее и очень невнятно диктует. Я пишу. Каждая буква дается мне с трудом.

«Здравствуй, дедушка Мороз! Пожалуйста, сделай так, чтобы папа вернулся к Новому году. И чтобы мы были вместе. Я буду очень хорошей. Поля».

Я откладываю карандаш. И это детское, наивное «я буду очень хорошей» добивает меня. Жаль, что быть хорошей в наше время совсем не ценится. Иначе, меня бы не предали.

Я обнимаю ее, сильно прижимаю к себе.

— Не переживай, мамочка, — шепчет она, запутав пальчики в моих волосах. — Дедушка Мороз все исправит. Я же все правильно написала, и я буду хорошей.

Я не могу ответить.

И в этот самый миг нашу идиллию прерывает резкий, наглый звонок в дверь. Сердце замирает, а потом взрывается бешеной, хаотичной дробью. Сергей? Это он. Вернулся. Одумался. Не смог так поступить. А смелости просто войти в дом не хватает? В голове проносятся картинки: он на пороге, бледный, с растерянными, умоляющими глазами. — Это папа? — Поля чуть не подпрыгивает на месте, вся напрягшись. — Постой тут, — приказываю я, и голос звучит хрипло. — Сейчас посмотрю.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и, оставив Полину, иду открывать. С этой дурацкой надеждой, которую сама же ненавижу всеми фибрами души.