Глава 28

Воздух в раздевалке все еще гудит от недавних аплодисментов и пахнет мандаринами и конфетами. Я смотрю, как Поля, не мигая, смотрит на Сергея, ее пальчики слегка сжимают его ладонь, будто боятся отпустить.

— Я… постараюсь, солнышко, — наконец выдыхает он. — Очень постараюсь прийти.

— А почему «постараешься»? — ее голосок становится тонким, как стеклышко. Она тянет его руку ближе к себе, вцепившись сильнее. — Ты же должен быть дома! Это же Новый год, пап! Мы всегда встречали его вместе… Мама, ну скажи ему! Скажи, чтобы он обязательно пришел!

— Поля, папа… — я начинаю, но слова застревают в горле комом. — Хорошо, — тихо говорю я. — Папа постарается.

— Папа, ты точно-точно постараешься? — ее голос звенит, полный доверия, от которого сжимается сердце.

Сергей, все еще стоя на корточках, смотрит на нее.

— Очень постараюсь, солнышко. Обещаю, — говорит он, и слово "обещаю" висит в воздухе тяжелым, неправдоподобным грузом.

Она кивает, в очередной раз поверив.

— Ой! — вдруг вскрикивает она, хлопая себя по лбу. — Я же забыла свою сумочку! С конфетами! Я положила ее на стульчик! Я быстро!

И, не дожидаясь ответа, она выскальзывает из раздевалки, ее быстрые шаги гулко отдаются в пустом коридоре и затихают.

Мы остаемся одни. Тишина после ее щебета оглушает. Мы смотрим друг на друга.

— Нужно заканчивать, Сергей, — говорю я в эту тишину, нарушая ее.

Он не отвечает. Слышно лишь его тяжелое, немного хриплое дыхание.

— Дай мне время… я поговорю с психологом, как лучше ей сказать…

— Если ты этого не сделаешь после Нового года, — перебиваю я его, и мой голос звучит ровно и холодно, — я сделаю это сама. И сделаю так, как буду считать нужным. Я одна разгребаю последствия твоего "прозрения". Поля каждый вечер спрашивает про тебя. Каждое утро ждет у окна. Я придумываю сказки про командировки, которые сами себе противоречат! Я устала лгать своей дочери, Сергей!

Он молчит, опустив голову.

— У тебя осталось совсем немного времени. До Нового года пара дней, — шепчу я, наклоняясь к нему. — Хватит пользоваться моей добротой.

В этот момент в кармане его пиджака отчаянно вибрирует телефон. А через секунду и в моей сумке. Одно, другое, третье сообщение подряд. Наша жуткая синхронность сейчас кажется зловещей.

Мы встречаемся взглядом. Он медленно достает телефон. Я тоже.

Экран моего телефона разрывается от сообщений с незнакомого номера. Фотографии. Я открываю первое.

Дыхание перехватывает, в глазах мутнеет.

На фотографии Сергей и Ольга. Он сидит, откинувшись на спинку стула в каком-то кафе, она обнимает его за шею, прижимаясь щекой к его виску. На его лице усталая, снисходительная улыбка. Та самая, которую я когда-то принимала за счастливую. Вторая фотография: они выходят из знакомого мне подъезда, того самого, где она живет. Его рука лежит на ее пояснице, привычным жестом. Третья… третью я пролистываю быстро, чувствуя, как меня тошнит.

— Она что, совсем с ума сошла? — тихо шепчу я себе под нос.

Сергей протягивает мне свой телефон.

— Что? — с тупым недоумением смотрю я на него.

— Не хочешь взглянуть?

— Зачем мне копаться в твоих переписках, — бросаю я, но рука уже тянется сама.

— Думаю, ты должна быть в курсе, — его голос звучит глухо.

Я перестаю сопротивляться. Беру его телефон и читаю сообщение. Мне становится еще хуже.

“Сережа, милый. Думал, сможешь просто так взять и уйти? Вернуться к своей надоевшей жене? Я так не играю. У тебя есть выбор: или ты сегодня же вечером объясняешь Марине, что это была ошибка и мы вместе, или эти фото увидят все твои коллеги, друзья и, конечно, может мне еще и дочке твоей показать? Пусть все знают, какой ты на самом деле подлец. Жду твоего звонка. О. С.”

Я сжимаю телефон в руке так, что суставы белеют. Кажется, стекло треснет. Поднимаю голову. Сергей стоит бледный, как стена, на виске пульсирует жила.

— Ты… — начинаю я, но голос срывается в хрип. — Ты до сих пор… встречаешься с ней?

— Нет, Марин, это… это старые фото, — он начинает торопливо, путаясь. — Мы не виделись. Это было давно, еще когда я… — он хрипло кашляет.

— Мне все равно, когда это было, — выдыхаю я. Голос звучит ровно, странно спокойно. — Разбирайся с этим сам. Но если эти фото появятся где бы то ни было, если хоть кто-то из нашего окружения их увидит… я не буду разбираться, кто виноват. Я просто сделаю все, чтобы ты нас больше не увидел. Никогда. Ты понял меня?

Он молчит. Вдруг он резко выхватывает телефон из моих рук и начинает что-то яростно печатать.

В этот момент из-за угла выбегает Поля. Она держит в руках маленькую блестящую сумочку и свои новогодние подарки.

— Нашла!

Она вдруг замолкает, оглядывая нас. Ее улыбка сползает с лица.

— Мама? Папа? Что-то случилось? — ее голосок становится тихим, испуганным, она замирает на пороге.

Мы с Сергеем одновременно отводим взгляд от телефонов. Он первым приходит в себя, натягивая на лицо что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Ничего, рыбка. Все хорошо. Взрослые дела, — говорит он, но голос звучит натянуто, фальшиво.

Я подхожу к Поле, беру ее за руку. Мои пальцы ледяные.

— Идем, солнышко. Правда, все хорошо. Папе просто нужно срочно уехать. По работе.

Последние два слова я произношу автоматически. Старая, изношенная пластинка, которую мы крутили уже много недель. Поля смотрит на Сергея, потом на меня. Ее глаза сужаются, в них мелькает тень сомнения.

— Точно на работу? — тихо уточняет она и берет меня за руку крепче, будто пытаясь согреть.

— Да, — хрипло говорит он, уже надевая пальто. — Мне… нужно кое-что срочно решить. Но я скоро позвоню. Обещаю.

Мы выходим на улицу. Морозный воздух бьет в лицо. Я пытаюсь глубоко вдохнуть, но он обжигает легкие. Сергей идет рядом, но молчит. Его телефон еще раз тихо вибрирует в кармане. Он вздрагивает.

На прощание он кладет руку на голову Поле, наклоняется и целует в щеку.

— Я позвоню позже, — говорит он мне, глядя прямо в глаза.

— Ага.

Он уходит быстрым шагом, почти бежит к своей машине. Я смотрю ему вслед, держа за руку Полю, и чувствую, как по спине ползут мурашки.

Ольга не остановится, — проносится в голове. Она явно обезумела.

— Мам, а папа точно придет? — спрашивает Поля, когда его машина скрывается за поворотом.

— Постарается, — повторяю я этот бессмысленный, ничего не значащий ответ.

Я смотрю на ее поднятое ко мне лицо, на котором уже нет безудержной радости, а есть лишь усталая надежда.