Глава 35

Дорога домой плывет перед глазами, как размытая акварель. Я сижу, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдаю, как за окном проносятся одинокие огни фонарей в новогодней пустоте. Салон машины наполнен густым, тягостным молчанием. Оно звенит в ушах громче, чем любая музыка. Пахнет морозом, принесенным с улицы, и одеколоном Сергея. Таким знакомым, древесным, тем самым, от которого раньше щемило сердце, а сейчас лишь вызывает глухую, усталую путаницу.

Тело ноет, будто меня протащили через бетономешалку. В голове белый шум усталости, сквозь которые прорываются разные, запутанные мысли.

Машина мягко останавливается у моего подъезда. Двор тихий, праздник окончательно выдохся, растворившись в предрассветной синеве. Сергей глушит двигатель. Тишина обрушивается с новой силой, давящая и полная невысказанного.

Я уже тянусь к ручке двери, чтобы выйти, не сказав ни слова. Это было бы проще. Но его голос, низкий и без интонаций, разрезает тишину.

— Я заеду завтра. Отвезу к маме.

Во мне мгновенно вспыхивает знакомое, острое желание отказаться. Из принципа. Из гордости. Чтобы не быть ему обязанной. Чтобы провести еще одну черту. Я открываю рот, чтобы сказать “не надо”, “сама справлюсь”, “не твое дело”.

Но изнутри поднимается волна такой всепоглощающей физической усталости, что слова застревают в горле. И за ней — леденящая, рациональная мысль: а как я действительно поеду? На такси первого января? С Полей? Оставить ее одну? Головоломка бытовых проблем, которая сейчас кажется горой Эверест.

И то, что он сейчас предлагает, это ужасно удобно. Ужасно горько и ужасно правильно.

Я медленно выдыхаю. Поворачиваю голову и впервые за всю дорогу смотрю на него. Он сидит, сжав руль, и смотрит прямо перед собой, на темное лобовое стекло. Его профиль в полумраке кажется вырезанным из камня. Напряженные скулы, твердая линия подбородка.

— В десять, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, словно он чужой.

Он кивает, так же коротко и деловито. — В десять. Постарайся поспать. Хотя бы немного.

Я выхожу из машины. Снег летит сверху хлопьями. Холодный воздух обжигает лицо, проясняя мысли на секунду. Я не оглядываюсь. Захожу в подъезд.

Дома пахнет призрачным ароматом вчерашнего праздника. Мандаринами и воском от погасших свечей.

Я тихо закрываю входную дверь и на цыпочках прохожу в гостиную. Тетя Вера дремлет в кресле, укрывшись моим пушистым пледом. Седая голова склонилась набок, очки съехали на кончик носа. В приглушенном свете ночника она кажется такой беззащитной и трогательной. Сердце сжимается от благодарности.

— Ой, Мариночка, ты уже пришла? — она вздрагивает, просыпаясь, и начинает суетливо поправлять очки. — А я задремала, старая. Ну как там мама? Что сказали врачи?

Я подхожу, сажусь на корточки рядом с креслом и беру ее теплую руку в свои ледяные ладони.

— Микроинсульт, теть Вер, — слова даются с трудом, горло снова сдавливает. — Но она в сознании, разговаривает. Утром будут делать обследования. Врач сказал, шансы хорошие, если вовремя начали лечить.

— Господи, — она мелко и быстро крестится свободной рукой. — Хорошо, что успели. А ты сама-то? Дрожишь вся. Выпить надо чаю горячего, а не сидеть здесь со мной.

— Все хорошо, — качаю головой. — Вы главное... спасибо Вам огромное. Если бы не Вы…

— Да брось, Мариночка, — она машет рукой, и я замечаю, как дрожат ее пальцы, то ли от возраста, то ли от пережитого волнения. — Я ж понимаю. Мы ж люди, друг другу помогать должны. А Поля — ангел, даже не просыпалась. Я раз десять заходила, дышала над ней. Спит, как сурок.

Она с трудом поднимается из кресла, кряхтя, поправляет халат. Плед соскальзывает на пол, я автоматически подхватываю его.

— Вы с Сергеем-то как? — вдруг спрашивает она, пытливо заглядывая мне в глаза. — В больнице остался или же… неужто на работу поехал в такое время? Или, — вздыхает она и делает паузу, — поссорились?

Вопрос застает врасплох. Я отвожу взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар, смешанный с горькой усмешкой.

— Дела у него есть, — снова уклоняюсь от ответа, пытаясь лишний раз не волновать теть Веру. Не дай бог, давление подскочит.

— Ох, молодежь, какие же дела могут быть в новогоднюю ночь, — вздыхает она и вдруг прижимает меня к себе, к своему мягкому, теплому плечу. — Дома надо быть с семьей. Ты держись, дочка. А я пойду, не буду тебе мешать. Устала ты, ложись спать.

Я провожаю ее до двери.

— Спасибо вам огромное. Правда. Я даже не знаю, чтобы я делала.

— Да перестань ты, — бурчит она, заматываясь в шаль, но в глазах тепло и мягкость. — Поле передай, что баба Вера ее целует. И не вздумай переживать. Все наладится. Бог даст, все наладится.

Дверь за ней закрывается с мягким щелчком. Тишина обрушивается на меня с новой силой.

Я стою в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и слушаю, как затихают ее шаркающие шаги на лестничной клетке. Потом шаги стихают, и наступает абсолютная, звенящая тишина.

Заглядываю к Поле. Она спит, раскинувшись, один кулачок под щекой, второй сжимает крепко мягкую игрушку. Ее лицо расслабленное. Ох уж этот детский мир.

Я слегка прикрываю дверь и иду в свою комнату. Раздеваюсь на автомате. Чищу зубы, глядя в зеркало на свое отражение. Бледное, с синяками под глазами, с размытым взглядом. Я почти не узнаю себя.

Падаю в кровать. Темнота и тишина квартиры обволакивает. Но сон не приходит. Мысли, сдержанные днем усталостью и адреналином, теперь вырываются на свободу.

Мама в больничной палате. Холод ее пальцев. Сергей. Его голос: “Я буду рядом. Что бы ни было”.

Я ворочаюсь, пытаюсь прогнать разные ощущения.

С ним сейчас проще. Мысль проносится четко и холодно, как лезвие. Проще, когда не надо бороться со всем миром в одиночку, даже если этот “кто-то” источник всей твоей боли.

Я закусываю губу, пока не чувствую вкус крови. Это слабость. Минутная, понятная, человеческая слабость уставшей до смерти женщины. Но на этой слабости нельзя строить жизнь. На ней нельзя ничего менять.

Развод — единственный логичный выход. Единственный способ сохранить остатки самоуважения, очертить границы. Все остальное, это иллюзия. Мираж, порожденный экстремальными обстоятельствами и остаточной мышечной памятью тела, которое пятнадцать лет привыкло к этому человеку рядом.

“Все остальное — минутная слабость, на которой нельзя строить жизнь”, — твердо говорю я себе в темноту пустой спальни.

Я натягиваю одеяло до подбородка, поворачиваюсь набок и засыпаю.