Глава 36

Сергей

Щелчок автомобильной двери разрезает ночную тишину, как выстрел. Короткий. Сухой. Необратимый.

Я смотрю, как она уходит. Марина не оборачивается. Ее фигура в свете уличного фонаря движется к подъезду плавно, будто плывет сквозь этот проклятый снегопад. Легкое пальто, распущенные волосы, которые я так любил когда-то перебирать пальцами.

Дверь подъезда открывается и закрывается. Гулкий металлический звук разносится по всему двору, а следом тишина.

Я сижу, вцепившись в руль, и не могу пошевелиться. Воздух в салоне спертый, но я все еще чувствую ее запах. Ее духи. Легкие, с цветочными нотками, они въелись в обивку сидений. Или мне просто кажется. Или я схожу с ума.

Смотрю вверх на наше окно. Я жду. Сердце колотится где-то в горле, пульсирует в висках, отсчитывает секунды. Пять. Десять. Пятнадцать.

Щелчок.

Желтый квадрат вспыхивает. Теплый, уютный, живой. И в ту же секунду я выдыхаю. Воздух вырывается из легких со свистом, с хрипом, с каким-то звериным стоном. Вес этой ночи, нет, вес последних месяцев, обрушивается на плечи. Я кладу голову на руль, чувствуя лбом прохладную кожу обивки, и закрываю глаза.

Вижу ее лицо в больничном коридоре. Уставшее. Бледное. С бескрайней пустотой в глазах. А когда-то этот человек смотрел на меня как на свою вселенную. Я убил эту вселенную. Собственноручно. Медленно. День за днем.

Поднимаю голову и упираюсь взглядом в лобовое стекло. Темнота за ним кажется бездонной, а в ней, как в зеркале, отражаюсь я. Осунувшееся лицо. Щетина. Глаза с синяками.

Как я докатился до этого? Как?

Вопрос не новый. Он грызет меня каждую ночь, когда я остаюсь один в этой проклятой тишине. Но сегодня он звучит иначе. Сегодня в нем нет привычного самооправдания. Только голая, обжигающая правда.

Я изменил ей.

Я, который клялся быть опорой. Я, который носил ее на руках. Я, который смотрел, как она спит, и думал, что счастливее меня нет человека на земле. Я взял и переспал с другой. Не потому, что полюбил. Не потому, что меня тянуло. А потому что струсил. Потому что показалось, что там, на стороне, я найду глоток воздуха. Свежего. Свободного. Легкого.

Я искал воздух, а надышался гарью.

Раньше мне казалось, что я задыхаюсь в рутине. В пеленках. В ее бесконечной усталости. Я ныл, как мальчишка, требуя внимания к своей великой личности. А она просто жила. Дышала за нас двоих. Тащила. Терпела. Любила.

А я предал.

Слова психолога всплывают в памяти, ровные, безжалостные, как приговор: “Сергей, это кризис среднего возраста. Страх, что жизнь проходит мимо. Поиск подтверждения собственной значимости в чужих глазах”.

Кризис. Удобное слово. Красивая упаковка для банальной слабости. Можно повесить этот ярлык и успокоиться. Мол, не я такой, жизнь такая. Только это ложь. Самообман. Оправдание для тех, кто не хочет смотреть правде в глаза.

Пальцы сжимают руль до хруста. Костяшки белеют. Перед глазами ее лицо в ту ночь, когда она все узнала. Шок. Распахнутые глаза, полные неверие. А потом пустота. Та самая пустота, которую я вижу сейчас в своем отражении. И слова, которые я тогда пропустил мимо ушей, они теперь разрывают черепную коробку:

“Где был мой глоток воздуха, Сергей? Когда я не спала ночами с Полей?”

Мне стыдно.

Боже, как мне стыдно.

Это не просто эмоция. Это физическая боль. Тошнота подкатывает к горлу, под ребрами саднит, будто там рана, которая никак не заживает. Стыдно за свой менторский тон. За свое высокомерие. За то, как я отмахивался от ее попыток поговорить, когда сам уже падал в пропасть. Я был глух. Слеп. И жесток. Эгоистичный, самовлюбленный кретин, прикрывающий свою гниль.

Завожу двигатель. Машина вздрагивает, оживает. Включаю первую передачу, плавно трогаюсь с места. Город спит. Улицы пустынны, укрыты свежим снегом, который искрится в свете фонарей. Красиво. Холодно. Чисто.

Я не прошу прощения.

Мысль приходит четкая, тяжелая, как удар под дых. Я не имею права. Марина может не простить меня. Никогда. И это будет справедливо.

Это будет правильно.

Если она вычеркнет меня из своей жизни, но позволит мне хотя бы редкие встречи с дочкой, я приму это. Молча. Без истерик. Без попыток давить на жалость, манипулировать, доказывать, что я исправился. Потому что исправиться нельзя. Можно только начать заново. С нуля. А в моем случае с минуса.

Подъезжаю к дому. К моей новой норе. Безликой двушке, которую снял второпях, когда ушел из дома и расстался с Олей. Идиот.

Мебель из “Икеи”. Голые стены. Вечная, абсолютная тишина.

Паркуюсь и выхожу из машины. Снег хрустит под ногами. Вхожу в подъезд, поднимаюсь на лифте. Пятый этаж. Коридор с тусклым светом. Подхожу к двери и вставляю ключ в замок.

Щелчок.

Захожу внутрь.

Вакуум. Даже холодильник молчит, будто боится нарушить эту мертвую зону. Раздеваюсь медленно, будто во сне. Вешаю куртку в шкаф. Ставлю ботинки на полку. Все происходит автоматически. Мысли где-то далеко.

Прохожу на кухню. Включаю свет и смотрю на чайник. Надо бы согреться.

Нажимаю на кнопку. Стою, смотрю, как поднимаются пузырьки вверх и как закручивается спираль внутри. В голове пульсирует: Завтра в десять. Завтра в десять у ее подъезда.

Рука сама тянется к выключателю. Щелчок. Чайник замолкает, не успев закипеть. Не хочу. Не надо. Ничего не надо.

Плетусь в спальню. Включаю свет. Широкая кровать с жестким матрасом. Тумбочка. Полупустой шкаф. Сажусь на край. Простыни холодные, скользкие, все еще пахнут порошком. Как в гостинице. Как в морге.

Падаю на спину. Смотрю в потолок. Белый. Пустой. Одинокий плафон висит над головой. Прислушиваюсь к себе. Все тело ломит. Каждая клетка ноет. Глаза закрываются сами, но мозг не выключается. Он гоняет по кругу картинки прошлых лет. Ее заразительную улыбку. Ее красивые руки. Ее заразительный смех. И как все это разбилось вдребезги.

А потом приходит оно. Самое страшное.

Поля.

Дочка. Моя маленькая кровиночка. Ямочка на подбородке. Глаза, огромные, серые, как у меня. Они смотрят на меня снизу вверх с такой верой, с такой любовью, что сердце сжимается. Она верит, что папа самый лучший. Самый сильный. Самый добрый.

Я убил этого папу.

Я украл у нее счастливое детство. Украл семью. Украл ощущение безопасности. Я задушил его своими руками. Своим эгоизмом. Своей похотью. Своей слабостью.

В груди что-то обрывается. С такой дикой, нечеловеческой болью, что я реально сгибаюсь на кровати.

Я должен быть рядом.

Это единственное, что у меня осталось. Единственное, что я могу сделать. Даже если Марина никогда больше не посмотрит на меня как на мужчину. Даже если я навсегда останусь для нее чужим человеком. Даже если мое единственное место в ее жизни будет лишь строчка в документах: “отец ребенка”. Я буду рядом.