Глава 2

— Куда едем, чёртик?

— Вообще-то я – Бесик, — снова хохотнула и попыталась привести себя в порядок. Приподнялась, аккуратно рассматривая незнакомца, что вёз меня по ночному городу, игнорируя красные сигналы светофора. — Фамилия у меня такая – Беспутова.

— Так на входе, вроде, нет таблички с требованием представляться. Мне и информации про корнишон вашего мужа хватило за глаза, — видела, как он в машинальном жесте потянулся к пачке сигарет, но потом вскинул прозрачно-голубые глаза в зеркало заднего вида и медленно одернул руку. — Ну что? Куда?

Я кое-как вспомнила адрес, где когда-то жила Ночкина, до того как съехала к своему прынцу, выдавила его через силу и откинулась на сиденье.

— У вас что-то случилось?

— У меня случился швах… Мой муж оказался блядиной, готовым присунуть любой дуре. А через четыре дня у моей мамочки юбилей, и если они узнают, что я опять осталась одиночкой, меня поднимут на смех. Это забава у нас такая, традиция семейная — распинать меня каждый раз, когда пытаюсь уйти от мужа, — хохотнула я, представляя будущий спектакль во всех красках. — Мамочка будет в гневе! Зашипит так, чтобы душу наизнанку вывернуло, но при этом, чтобы никто за соседними столиками не услышал про позор своей старшей, но, тем не менее, бестолковой дочери. Будет тыкать отца в бок и кивать на мою младшенькую сестренку, у которой, в отличие от меня, дом – полная чаша: и детишки, и любящий муж-лизоблюд, души не чаявший в теще и тесте. А ещё он им путевку очередную подарит. Это я неудачница по их меркам. Первенец, бракованный экземпляр, так сказать.

— Но ведь можно просто не ходить? — таксист хмыкнул, то ли осуждая мою мягкотелость, то ли пытаясь намекнуть, что есть очевидный способ не чувствовать себя дурой.

— Нельзя, потому что тогда нагрянет Армагеддон. И нагрянет он прямиком в мою квартиру, которую сейчас пилят мой муж и его плодовитая любовница…

Сумка задрожала, вибрируя металлической бляшкой по бутылке шампанского. Достала телефон и застонала, видя надпись «Любимый».

Черт! Черт! Нет, это свыше моих сил! Но вместо того, чтобы вырубить телефон или заблокировать этого ублюдка, я провела пальцем по экрану, уже издалека слыша его жалкий скулеж.

— Таисия! Ты где, трубку ещё почему-то не берешь? Ты дома была, что ли? — Гриша то шептал, то срывался на крик. Слышала его шаги по паркету, шорохи передвигаемых ваз, он всегда, когда нервничал, начинал ровнять декор на комодах. Он так бездарно пытался узнать, что именно я видела, так позорно выдавал себя дрожью в голосе. Предатель! — На полу валяется твой плащ. А почему я не слышал? Жду тебя, как придурок. Шампанское охлаждаю, клубнику намываю. А ты опять забыла про годовщину? Тая… Вечно у тебя все через жопу! Можно хоть раз в год мужу уделять внимания больше, чем своей работе?

У меня не было сил ответить. В голове то и дело крутились картинки их отвратительного, грязного секса прямо на моем рабочем столе. Видела, как под её рыхлой задницей сминаются документы, как она искусно стонет, а муж в свойственной ему манере вяло толкается бёдрами. Казалось, смотрю порнушку с плохим концом. Причём плохой конец в этом фильме только у меня.

Стояла молча, как вкопанная, но так и не решилась сделать ни единого шага. Если шагну, то убью их… Убью… Но мне нельзя!

Вот и сейчас я просто глубоко дышала и делала огромные глотки, а когда бутылка опустела, из глаз хлынули слёзы. Как чеку сорвало, или стоп-кран с корнем вырвало. Взвывала ветром, хлестала себя по щекам, щипала за ноги, лишь бы не поддаваться этому лжецу!

Не слушай, Таисия… Не слушай его!

— Я не хочу тебя видеть. Не хочу… Не хочу…— шептала, с каждым разом увеличивая громкость голоса. — Вон из моей квартиры, вон из моей жизни!

— Э… Угомонись! Не знаю, что там у тебя в голове снова сломалось, но ты сильно перегибаешь палку. Я тебе не подчиненный, чтобы командовать. Приезжай домой, и мы поговорим…

Мы поговорим…

Сколько раз я слышала эту фразу? Много. И каждый раз он даже не утруждался сменить форму давления. Все его манипуляции были так знакомы и так действенны.

Я вновь и вновь верила и ему, и его доводам… Утопала в вине и самоуничтожении, веря, что виновата во всём только я одна. Каждый раз…

Первый раз случился на пятом курсе, когда мы уже год как были женаты. Тогда я была виновата в том, что его подрезали с диссертацией: не поддержала, работала на трёх работах, совершенно не давала нужного ему тепла. Гриша орал, говорил про мою сухость, холодность и никчёмность.

Второй раз был через три года, когда он не мог пережить трагический выкидыш и мою аморфность ко всему происходящему, потом сокращение в институте, где он работал. Я наверняка что-то упустила, забыла. Но так проще.

Ты просто перестаешь запоминать травмирующие обстоятельства, забываешь боль и плывешь по течению.

Но сейчас… Сейчас больно было иначе. Не за себя, не за пятнадцать лет совместной жизни, а за будущее, которое он растоптал.

— Вон! Вон из моей жизни!

— Домой быстро! — внезапно завопил Григорий, извергая даже не приказы, а команды зашуганной дворняжке, вынужденной бежать из своей будки. — Чтобы через полчаса была… Я не шучу! Весь город на уши поставлю, но найду. Я твоей матери позвоню…

— ВОООН!!!!

Я рыдала и вопила так истошно и отчаянно, что голова трещала. Горло вспыхнуло пламенем, боль текла в крови, вскипая от каждого воспоминания. Чувствовала себя грязной, униженной, уничтоженной.

Всё, что ещё было живо во мне, вдруг погасло, как старый фонарь.

И мгла наступила…

Сердце сковала вьюга, душа окаменела, и лишь обида продолжала елозить пластиком по стеклу, не давая забыться.

Хотелось прыгнуть в прорубь, чтобы смыть с себя эту липкую срамоту! Хотелось забыть. Сжечь каждого, кто мог догадаться о том, как мне сейчас больно.

Сжимала горлышко пустой бутылки, гадая, когда же она наконец-то треснет. Когда разнесётся на миллион осколков по салону такси, пронизывая мою обескровленную душу. Хотелось причинить себе боль самой, только бы не позволять это делать близким людям.

Я и сама могу, тогда для чего мне нужен напарник, компаньон по жизни? Я и сама являюсь профи в этом деле, тогда для чего мне такой мужик?

А для того, чтобы хлестать, как старую, еле дышащую корову, что уже выдохлась от вечной дойки. Я больше ни на что не гожусь. Ни на мясо, ни на удой. Только на убой…

— Держи, чёртик, — этот волшебный по своему действию голос просочился сквозь панику, а перед лицом закачалась уже откупоренная бутылка шампанского.

Мужчина, чье лицо было скрыто за широким капюшоном, вырвал из моей руки пустую тару от «микстурки», вложил новую дозу обезбола и прыгнул на водительское сиденье. Оказывается, мы стояли на парковке какого-то ресторана. И давно? Как долго я была не в себе?

— Пей, чертёнок. Может, полегчает.

Водитель впервые обернулся, и я поплыла… Его прозрачные глаза напоминали бездну спокойного моря, шепот прибоя, ласковый песок и свежесть ветерка. В них можно было утонуть, пропасть, сдуреть. Дыхание перехватило всего на миг…

Крики мужа слышались где-то далеко-далеко. Они уже больше не лупили хлыстом по торчащему хребту, чтобы больнее было. Стиснула телефон, зажимая кнопки, и выключила его. Пусть этот вечер уже больше ничего не принесёт мне. Хватит. Пускай хоть Росгвардию на уши поднимет, но к нему я уже не вернусь…

— Простите, — я быстро стерла слезы, оставшиеся на пальцах кляксами туши, и попыталась улыбнуться. Понимала, что если ещё на минуту позволю себе эту жалость, то уже никогда не поднимусь с колен. Мне нужно переключиться, попытаться забыть, чтобы НЕ СДОХНУТЬ от боли. Сделала два глотка и откинулась на спинку, пялясь в прозрачный люк на крыше. — Наверное, вы частый свидетель подобного?

— Нееет… — он внезапно рассмеялся. — Вы у меня первая.

— Странно. Я думала, таксисты постоянно видят истерики, срывы и чужое горе. Это же как врачи. Профдеформация – такая штука, наверняка потом становишься глух к трагедиям других.

— Ну, а в чем ваша трагедия-то? — он хмыкнул и опять машинально потянулся к пачке сигарет. — Ну да, ваш муж оказался классическим трусливым ёбарем. Так вы же уже знаете, что делать с этим дальше. И послали вы его за дело, и право на это имели. В чем тогда причина слёз? В матери? Тогда не ходите на семейный праздник, прикиньтесь больной, занятой, да уезжайте из города, в конце-то концов. Из всего есть выход. Нужно просто обернуться и поискать его.

— Да курите вы уже, хватит тут дергаться, а то голова кружится от ваших спазмов, — я выдохнула и придвинулась, укладывая локти на спинки передних сидений.

В носу защекотало знакомым парфюмом. Дорогой, селективный… Машка Гукова недавно притаскивала тестеры, так я еще, дура, думала, не бухнуть ли ползарплаты, чтобы мужа порадовать. Так… А сколько нынче таксисты зашибают?

Водитель даже спорить не стал, быстрым жестом вложил в рот сигарету, щёлкнул зажигалкой, и под потолок заструился сладкий дымок. Он то и дело посматривал на меня в зеркало, причем даже не пытался скрыть своего интереса. Шарил прозрачными глазюками, очерченными густыми чёрными ресницами, и едва заметно усмехался.

— Что, не нравлюсь? Осуждаете? — я представляла, какой «красоткой» кажусь ему сейчас. Макияж поплыл, помада отпечаталась даже на лаке этого пошлого и совершенно неуместного комбинезона. А в целом все равно было. Пусть на такую смотрит, альтернативы все равно нет. — Я когда плачу, то опухаю, как хомяк. Да, уродина. Да, жалкая…

— Люди уродливы во всех своих негативных эмоциях, будь то злость, страх, горе, слезы… Но только не в радости. Смеющийся человек прекрасен. Вот и я думаю, что жить нужно так, чтобы всем было завидно. И вы смейтесь, — он пожал плечами и улыбнулся. Широко. Будто даже искренне.

— И вы постоянно смеётесь? За дурака не принимают?

— Принимают, наверное, — он так странно держал сигарету, сжимал темный фильтр между средним и безымянным. Мне знаком был этот жест, так делают не просто курильщики, но и заядлые трудоголики, вынужденные даже с сигаретой в руках что-то печатать.

И как-то залюбовалась этим. Даже вдруг захотелось тряхнуть стариной, когда не курили только лохи и маменькины сынки.

А он странный… Вроде угрюмый, лишнего слова не скажет, а с другой стороны – «шампуня» мне подогнал, причем очень даже приличного. Наверное, обо всех клиентах так заботится.

Это ж надо так хотеть пять звёзд к рейтингу? Им что, молоком доплачивают? К чему такое рвение? Ну, не проникся же он моим горем?

— Чего притихли? — мой незнакомец-психотерапевт приоткрыл окно ещё шире, и в лицо ударил солёный плотный морской бриз. — Гадости про меня думаете?

— Я медитирую, не мешайте. Запоминаю, каково это – быть самым жалким человеком на земле.

— А вы забавная, — он хрипло рассмеялся и отвлекся на оживший телефон. Сбросил вызов, тихо матюгнулся и увеличил скорость, словно вспомнил, что опаздывает куда-то. — И как? Помогает медитация?

— Газики булькают, мешают и не дают сконцентрироваться, а вы ещё так ведёте, что я скоро в кустики попрошусь. Так, где найти мне мужа? — я покачивалась, картинка плыла, уличные фонари превратились в сплошную гирлянду. Все пустым стало. Безликим. Ненужным. — Без мужика мне к матушке ну никак нельзя. Сожрёт, и не подавится.

— То есть этот выход вы нашли, да?

— Слушайте… А не хотите сыграть моего мужчину? — я снова приложилась к бутылке. — Ну точно! Будьте моим мужем?

— Слушайте, дамочка, медитируйте лучше, а то говорить адекватные вещи у вас получается хуже, чем стонать с закрытыми глазами!

— А что? Вы вполне привлекательны, я чертовски обворожительна. Отличная будет пара. Ну же, будьте моим мужем!

— Спасибо, конечно, за комплимент, но кажется, вы дошли до кондиции. И, пожалуй, я откажусь.

Салон авто взорвался его хохотом. Мужчина от души просмеялся, покачиваясь из стороны в сторону, что аж капюшон слетел с его головы. И я смогла внимательнее осмотреть его профиль.

А там было на что посмотреть… Глубоко посаженные глаза, по-мужски красивые брови, выразительные скулы и лёгкая небрежная щетина. Он улыбался, а вокруг глаз рассыпались глубокие морщинки, ничуть не портящие его внешность, скорее наоборот, придающие шарм и живость мимики. Но всё моё внимание было сконцентрировано на родинке, застывшей на скуле, ровно над линией щетины.

— Это же гениально! — я прочистила горло, прежде чем снова продолжать уламывать незнакомца на сомнительную аферу. Ну, не сажают же за это? Чего он ломается? — Ритка с ума сойдет, когда узнает, что я утаила такую новость. И Гриню отшила, и нового мужичка нашла. Класс! Соглашайтесь. После того, как я вам тут душу наизнанку вывернула, вы просто обязаны на мне жениться!

— Это плохая идея.

— Это шикарная идея, — я зачем-то вцепилась ему в руку и дернулась…

Под пальцами перекатились каменные бицепсы, а сексуальнее этого уже просто ничего не могло со мной случиться в этот ужасный день. Рога чёрта постоянно съезжали на лоб, дернула их и зашипела от боли, чувствуя, как рвутся мои волосы.

— Ну же! Когда вам ещё улыбнется удача поучаствовать в фарсе века? Дай сюда… — я потянулась к его правой руке, покоящейся на ручке переключения скорости.

Боже! Что я творю? Хватаюсь за незнакомца, чтобы заглушить ожог, что растекается внутри шрамом?

— Угомонись, чертёнок, а то пешком потопаешь… — он не успел вырвать ладонь, и я шустро пробежалась подушечкой по безымянному пальцу правой руки. Пусто… — Руки она распускает!

— Когда женщина пьяна, то часто выдает желаемое за действительное. Это я уже на своей шкуре знаю, поэтому и проверяю всё на ощупь.

— Ну? Может, ещё что пощупаешь? — он снова рассмеялся и чуть отодвинулся к двери. Пугливый какой… Что, боится насилия?

— Фу, как грубо… — сжала губы и вновь откинулась на спинку. Закинула ноги на сиденье и тихо затянула песенку. — А ведь мог помочь. Шампанское же купил?

— Вернешь чаевыми.

— Может, вас, товарищ извозчик, ещё на чай пригласить?

— Обойдусь, а то в кустики бежать придётся. Ну? Что там в репертуаре у убитых горем женщин, — он сдерживал улыбку, но я-то видела это! — Асти?

— Ой, вы стали на шаг ближе к одной звезде и к обвинению в попытке домогательства. Напишу, что вы мне тут трюфель показывали! — я на всякий случай прижала бутылку к груди, вдруг решит отобрать таблетку от боли?

В таком легком словесном батле мы и доехали до дома, где жила раньше моя подруга. Я заранее достала связку ключей, на которой болтался и её дежурный ключик, а когда машина остановилась у нужного подъезда, довольно ловко вышагнула из салона, умудрившись даже не упасть.

— Удачной смены, — махнула стремительно пустеющей бутылкой и поплелась к дверям. — Проверьте оплату, а то я свой телефон вырубила до завтра.

— Клянусь, вы взяли гран-при среди моих клиенток. Может, проводить?

— Только через ЗАГС, — я из последних сил выдавливала улыбку. Пусть лучше думает, что я дура набитая, чем отчаявшаяся и сбрендившая от горя баба. — Ну? Согласен, красавчик?

— Боже упаси! — мужчина высунул свою красивую мордочку в открытое окно, мечтательно подпёр рукой щеку. Жеребчик, мля… и какой! Породистый, горячий. Он снова закурил, с силой сжимая губами фильтр сигареты. — Говорят, семейная жизнь не такая, как её рисуют мамы и бабушки. Ещё кататься потом по ночному городу, рыдать и бухать, как не в себя, слушая «Царицу».

— Последний шанс тебе даю! — я рассмеялась, крутанувшись на высоченных каблуках.

Понимала, что выгляжу забавно: этот странный комбез из секс-шопа, рога на голове, хмель в крови, раздавленное машиной любви сердце и чуть заплетающийся язык. Сомнительное комбо, правда? Но пусть смотрит. Когда он ещё получит столь экстравагантную клиентку?

Я даже нарочно вильнула задницей, чем вызвала приступ по-мужски красивого смеха. Чувствовала его взгляд, но вот стыдно не было совершенно. Он словно забирал часть ничтожности, в которой я бултыхалась. Смотрит… Значит, ещё не всё потеряно?

— Ну? Будешь моим мужем?

— Разведись сначала. А потом приходи…