Глава 4

— А он что? — Ночка икнула и долила мне в бокал последние капли шампанского.

— А я откуда знаю? Я ж убежала, — пьяненько хихикнула и подвинула к себе ещё один чемодан. Конвейер был налажен до идеала: Верка собирала все мое шмотьё с полок, Ада упаковывала платья в портпледы, а я рассказывала про своё фееричное увольнение, забивая сумки и чемоданы всем, что под руку попадалось. Решение съехать было окончательным. Я ни дня не останусь в этой квартире. Ни дня! Меня мутило от одного только взгляда на кровать, где эти кролики-мутанты трахались. Гриша даже бельё не сменил, мразь ленивая! Только поверх плюшевого покрывала накидал лепестков, которые сейчас походили больше на клочки туалетной бумаги.

И как часто я ложилась в постель после неё? Раз? Два? Или стабильно по графику?

— Попросишь Раевского заняться квартирой? — с грустью осмотрела мою любимую двушку и вздохнула. — Жалко, конечно, но я решила начать всё с начала.

— Тай, ну не торопись! Живи в моей, сколько душе угодно, она всё равно пустует. Димке бабушка подарила квартиру, поэтому если решит от нас съехать, то есть куда. Представляешь? Бабушка Марта отдала ему свои пятикомнатные хоромы в центре, — Адка хохотала, катаясь по полу. — Наша снежная королева так прониклась к своему внуку, о котором не знала двадцать лет, что даже Денис офигевает. Они ходят в театры, гуляют по набережной и ужинают в ресторанах. Между ними пропасть, но даже она не помешала им стать лучшими друзьями.

В глазах подруги был такой винегрет из эмоций, что сердце сжималось. Она выстрадала своё счастье, заслужила, но до сих пор не верит, что за черной полосой наконец-то пришла белая.

Наверное, пришла и моя очередь погрузиться в самое черное пятно, чтобы потом вшагнуть во что-то счастливое. Ну не зря говорят, что вляпаться в дерьмо — к счастью. Пусть Гриня и будет той кучей, в которую я наступала и наступала долгие пятнадцать лет. И стоило только вспомнить его, как щёлкнул замок входной двери.

Сердце замерло. Шампанское, что уже третий день плещется в моей крови, взорвалось миллионом пузырьков, трансформируясь в жгучую ненависть…

Ненавижу! До глубины души ненавижу.

За его слабость, за трусость, за подлость.

Ну, никто же на привязи не держит, почему нельзя просто сказать, что он устал, разлюбил, потух? А быть может, это моя вина? Быть может, я передавила? Задушила его своей мечтой о ребёнке?

— Таисия? — Гриша влетел в спальню, застыв на пороге. Он с такой яростью смотрел на Аду и Верку, будто спалить их хотел! Но мои подруги продолжали собирать вещи, даже не обращая на него внимания. — Идём, поговорим!

— Ты головой ударился? — руками сжала подлокотники кресла, чтобы просто не броситься на него! Чтобы в глотку его не вцепиться! — Приказывать мне вздумал?

— Давай, завязывай своё театральное представление. Все оценили, тихо поаплодировали и в поклоне лоб разбили. Пойдем, — Гриша рванул вперёд, схватил меня за руку и потащил. — Что ты тут устроила перед посторонними? В жертву играешь? Сопли на кулак наматываешь? Только что ж ты всю правду-то не говоришь, что именно ты меня толкнула на это безумство. Ты!

— А ну отпустил её! — взвыла Вера и бросилась на шею моему супругу, а Адка недолго думая шандарахнула зонтиком по его пустой голове.

— Вы кто такие? — Гриша зашипел и на миг расслабил хват, а этого было достаточно, чтобы мои телохранительницы вырвали меня из его рук. — Убирайтесь из моего дома, сучки пьяные. Вон отсюда!

— Из твоего? Из твоего?!!! Твои здесь только трусы в горошек, Кириллов! Вот забирай их и сматывайся. Или ты думал, что достаточно поелозить Наташкиной задницей по поверхностям, чтобы своей сделать? Вот иди к Зотовой и трахай её дальше, а квартиру ты эту хер получишь. Моя она, ясно?

— Ты дура! Ну какая же ты дура, — хрипел он, ощупывая голову на предмет увечья. — Все мужики гуляют, а знаешь почему? Знаешь?

— Потому что женщины слепы и глупы, веря вашим словам, мольбам о прощении и стенаниям о великой любви. Да вашим враньём можно стены в бараках конопатить, чтобы не дуло, — мне было противно даже просто говорить с ним. Просто рядом находиться невыносимо! Воздух кислым становится, будто лимон целиком заглотила, а в груди опять жжет.

— Нет, потому что вы превращаетесь в тупых кур, которых интересует в этой жизни ВСЁ, кроме мужа! Забиваете свою голову работой, шмотками, навязчивой идеей о чужом выблядке, которого просто НЕВОЗМОЖНО полюбить в силу человеческой природы, — его слова были пощечиной. Звонкой, больнючей, убийственной.

Сколько в нём подлости? Где дно, которое можно пробить? Но в этом плане мой муж просто бездонный. Мешок с его сюрпризами бесконечный, собственно, как и его совесть. Нет предела, нет рамок. Ведь это он мне изменил. Он! Зато как гениально отыгрывает обиженного и растоптанного. Внимания ему мало я уделяла… Да я задралась уже от жизни такой. Нет во мне больше силы выносить этого гадкого подлеца.

— Тогда собери вещи и уходи. Курица эта уже никогда не поумнеет и на твои слова не купится.

— Ты одумаешься! Ты непременно одумаешься и поймешь, что я был прав. Вот только осознание этого настигнет тебя, сорокалетнюю, с чужим приплодом на руках, у которого к этому времени будет вагон неизлечимых болячек. Тогда ты и приползёшь, — он был настолько горд и собой, и своей желчью, что бесконтрольным фонтаном хлестала из его рта. Гриша улыбался, снисходительно осматривал нас с девочками, очевидно, ожидая реакции.

— Это развод! Я больше не буду терпеть тебя и твоих бездарных оправданий, не буду слушать обвинения в собственной никчемности. Слышишь, Григорий? Не буду! — я так смело махнула пальцем, наслаждаясь растерянностью в его глазах. — Ты больше не сможешь убедить, что это всё моя вина. Не я трахалась с Зотовой в годовщину нашей свадьбы. Не я планировала двойню и тройню растить в отобранной у меня квартире. Это всё ты!

— Ты дура, Беспутова! — он взревел и вцепился пальцами в свои волосы, будто вырвать их хотел. — Но я клянусь, что испорчу твою жизнь, если ты не одумаешься. Каждая собака будет знать о твоей дурости, фригидности и помешанности на работе. А люди жестокие, Таисия, скоро все начнут смотреть на тебя, как на городскую сумасшедшую, что довела мужа до измены. Это ты во всём виновата… ТЫ! Но ничего, ещё приползёшь, как делала это раньше. Приползёшь!

Меня вновь парализовало… Откинулась на Ночку. Только бы не рухнуть. Его колкие и явно отравленные слова пробивали меня, уносили во тьму воспоминаний и жалости к собственной бесхребетности.

Как же мне был знаком этот диалог… Слышала его уже не раз. А если и решалась уйти, то вскоре моя милая мамочка сама возвращала меня к мужу, говоря, что в семье случается всякое, но это не повод уходить от хорошего человека. А разве это хороший человек? Разве хороший человек будет уничтожать тебя словами, целясь в самое больное?

— Дядь, — внезапно выступила вперёд Верочка. — А у тебя большие проблемы по части секса, да? Наш препод по психотерапии говорит, что когда мужик мечтает не о гордой особи рядом с собой, а о пресмыкающейся, целующей его вонючие пятки, то тут проблема налицо. Ты давай, дяденька, — эта хрупкая девчонка вдруг схватила его за локоть и потащила в коридор, а супруг мой был настолько шокирован, что и не сопротивлялся. — Иди, очередь в поликлинику занимай, только в регистратуре сразу предупреди, что болеешь сильно. Пусть с нормальными людьми тебя не садят, вдруг долбоёбство заразное всё-таки…

Верка толкнула его, попутно вырвав связку ключей из ладони, и с шумом захлопнула дверь.

— Чао-какао! А если вздумаешь появиться тут ещё раз, мы и Раевского, и Мятежного на тебя спустим! Они от твоего корнишона только пупырку оставят, чтобы мочиться в точку, не разбрызгивая.

— Таисия! Таисия! Это что за фокусы? — орал Григорий с лестничной клетки, только не слышала я его. Тихо скулила, понимая, что весь год, что мы готовились стать приёмными родителями, он уже вынашивал план мести, наполненный ненавистью и желанием унизить меня, наказать.

За что?

А за то, что не способна я подарить ему своего ребенка. Вот только теперь ясно стало, что в сердце жестокого человека не будет места не то что приёмному, но и родному ребенку. Вся его вселенная замкнута только вокруг собственной персоны. Важной и единственно ценной. И для меня там никогда не было места, правда, поняла я это на четвертом десятке жизни, когда оказалась у пепелища упущенных лет.

И вдруг жить так захотелось!

С чистого листа начать, да так, чтобы спалить весь переплёт от насыщенности.