Глава 14

— А ты почему не на работе? — спрашиваю Мишу.

— Выходной! — просто отвечает он, ставя передо мной чашку с дымящимся напитком — А вот ты, я так понимаю, свою работу прогуляла.

— Точно! — я хлопаю себя по лбу и тут же морщусь от боли в месте, где вчера был руль — Надо позвонить, сказать, что заболела.

Набираю.

— Марин, привет. Я сегодня не приду. Совсем расклеилась, температура.

Нажав отбой, опять смотрю на Мишку.

— А сделаешь мне больничный, доктор? — спрашиваю я, скорее в шутку.

Он же смотрит на меня абсолютно серьезно.

— Сделаю. Без проблем. Хоть на две недели.

И ставит на стол тарелку с яичницей. Настоящая глазунья из двух яиц, с поджаристым беконом.

— Не хочу есть! — признаюсь я — Кусок в горло не лезет.

— Надо! — отрезает он так же, как вчера командовал в больнице — Ешь! Тебе нужны силы.

Ем, и с каждым куском понимаю, что он прав. Мне действительно нужны силы. Для того, что предстоит.

— Мне надо съездить в… ту квартиру! — говорю, допивая кофе — Забрать вещи.

— Зачем? — хмурится он — Купишь новые.

— Миш, там не только одежда. И у меня совсем нет денег, чтобы покупать новое. Их немного, этих вещей, но они мои.

Не хочу ничего там оставлять! Да и одежда нужна. Надеть сейчас нечего.

Я с тяжелым сердцем встаю, собираясь облачиться во вчерашнюю, пахнущую аварией и слезами одежду. Подхожу к стулу, где я ее бросила, и замираю. Одежда аккуратно сложена. И она чистая. И сухая. Я беру в руки блузку — она пахнет стиральным порошком и свежестью. Рядом лежит мое белье, тоже постиранное и сухое.

Кровь бросается мне в лицо. Он постирал мои вещи! Ночью. Пока я спала. Включая трусы и лифчик. Меня охватывает такая волна смущения, что я готова провалиться сквозь пол.

— Ты… — начинаю я и замолкаю.

— Высохло! — невозмутимо говорит он, убирая посуду — Машинка с сушкой. Удобная штука.

Молча иду в комнату, быстро одеваюсь. Это странное, почти интимное обстоятельство, стирка моего белья, почему-то сближает нас больше, чем вчерашние откровения за коньяком.

— Миш, — спрашиваю я, возвращаюсь, уже одетой, на кухню — а ты почему развелся?

Он на секунду задумывается, вытирая стол.

— Изменял? — подсказываю я.

— Нет! — качает он головой — Не любили мы друг друга. Так бывает. Поживешь, поймешь, что человек рядом чужой. И ты ему чужой. И незачем друг друга мучить.

Он говорит это просто, без горечи. И я понимаю, что он имеет в виду. Четверть века я прожила с чужим человеком. И сама была ему чужой.

— Я поеду с тобой! — вдруг говорит он, видя, как я снова мрачнею при мысли о поездке.

— Не надо, я сама!

— Надо, Катя! — он смотрит мне в глаза — Одна ты там раскиснешь. Поехали!

Вчера я не обратила внимания на его машину, не до того было. Сегодня вижу, что она новая и неплохая, китайская «черри тигго». Видимо, как и большинство мужчин, Мишка помешан на автомобилях… Едем молча — я не хочу разговаривать, ибо необходимость идти ТУДА давит, словно бетонная плита.

Когда мы подходим к двери квартиры, столько лет бывшей мне тюрьмой, начинают дрожать руки. Не могу вставить ключ в замок. Миша молча забирает ключи, и открывает дверь сам.

— Где тебя носило всю ночь, потаскуха⁈ — раздается из спальни истошный вопль Анны Аристарховны — Я тут одна, помираю! Мне ни воды подать, ни судно вынести!

Вздрагиваю, как от удара. Все возвращается. Этот крик, этот запах валокордина, эта давящая атмосфера. Но Миша ободряюще смотрит на меня, шепчет " я ее отвлеку, а ты собирай вещи ", и заходит в комнату свекрови.

— Здравствуйте, Анна Аристарховна. Как ваша нога?

Доктор решил проведать свою бывшую пациентку. Вопли мгновенно прекращаются. Слышно, как свекровь откашливается и переходит на жалобный, страдальческий тон.

— Ой, доктор, Вы! Проходите, голубчик! Так плохо мне, так плохо… Нога ноет, голова кружится, давление скачет…

Пока она занята самым важным человеком на свете — врачом, — я проскальзываю в нашу с Игорем комнату, и открываю шкаф. Быстро, лихорадочно сбрасываю в большую сумку свои тряпки. Их и правда немного…

На туалетном столике стоит шкатулка. Украшения, которые дарил Игорь. Изредка, по большим праздникам. Золотая цепочка на рождение Яны. Сережки на двадцатилетие нашего брака. Браслет — просто так, когда у него удачно прошла какая-то сделка. Любил меня, раз дарил украшения? Он постоянно говорил, что любит…

А может, я была просто удобной? Покладистая, нетребовательная, бесплатная домработница, еще и красивая. Такой женой и перед партнерами похвастаться не стыдно! А говорить о любви… Игорь умеет лить мед в уши. Например, клиентам…Чего только не наврет, чего только не наобещает.

Шкатулку не трогаю. Не нужны мне его подарки!

Мой взгляд падает на альбом с фотографиями на полке. Открываю. Вот Ромка — годовалый карапуз на горшке. Вот Яна — первоклашка с огромными бантами. Вот мы все вместе в парке. Я аккуратно вынимаю все фотографии, где есть я, или дети. Не нужны они ему! Он им не отец. Отец бы никогда так не поступил с сыном!

Пустые рамки и страницы альбома я оставляю ему. На память.

Застегиваю сумку. Все. Готово! И выхожу в коридор. Миша как раз прощается со свекровью.

— … так что лежите, отдыхайте, принимайте лекарства. И поменьше нервничайте! — наставляет он ее.

— Спасибо, доктор, спасибо, благодетель! — воркует Анна Аристарховна.

Я стучу в приоткрытую дверь спальни.

— Анна Аристарховна, я ухожу!

Она переводит на меня взгляд. Ее лицо мгновенно меняется, становится злым и колючим.

— Куда это ты собралась?

— От сына вашего. Насовсем.

Мы с Мишей выходим и закрываем за собой дверь. И тут же из-за нее раздается вопль, полный ярости:

— Катька! Стой! Кто за мной ухаживать будет⁈ Ах ты дрянь неблагодарная! Столько лет поили — кормили! Вернись, паскуда!

Мы несемся по лестнице вниз, как двое нашкодивших подростков, словно боимся, что Анна Аристарховна нас догонит. И, даже на первом этаже слышим ее приглушенные крики. Выбегаем из подъезда на улицу, и тут нас прорывает. Мы смеемся. Ржем! Громко, до слез, до колик в животе. Как в детстве. Я хохочу так, как не смеялась, кажется, целую вечность. Я впервые за двадцать пять лет вырвалась на свободу.