Глава 9

На работе началась какая-то мышиная возня. То сотрудница из соседнего отдела подойдет к кулеру, когда я наливаю воду, и с приторно-елейным сочувствием скажет: «Катюш, ты держись! Мужики, они все козлы!» То слышу за спиной шепот: «Говорят, Тропинин-то ейный… совсем загулял. Дело идет к разводу!»

Сначала я не обращала внимания — мало ли что болтают завистливые курицы. У моего Игоря бизнес, он видный мужчина. Конечно, на него заглядываются.

Но потом ко мне в кабинет зашла моя заместительница, Марина. Мы с ней работаем вместе десять лет, и у нас вполне доверительные отношения.

— Екатерина Васильевна! — начинает она осторожно — Тут слухи ходят… нехорошие.

— Про моего мужа? — резко спрашиваю я — Марина, если и ты туда же…

— Я не туда же! — вздыхает она — Но дыма без огня не бывает. Его видели в «Аристократе» на прошлой неделе. С молодой девицей. Совсем юной. Они ужинали, он ей цветы дарил.

— Может, это деловая встреча! — огрызаюсь я — У него много партнеров, в том числе и женщин!

— Партнерам не дарят розы и не держат их за руку, глядя в глаза! — тихо говорит Марина.

Я вскакиваю.

— А кто говорит-то такое, Марин? А? Кто это видел?

Молчит, опустив глаза.

— Не скажешь? Понятно! Кинули сплетню, и боятся признаться! Завидуют! — торжествуя от своей правоты, говорю я — Просто завидуют! У всех мужья — либо диванные тюфяки, либо алкоголики! А мой — успешный, красивый! Вот и бесятся! Не смейте больше говорить мне об этом!

Марина молча встает и выходит. А я сажусь в кресло, и меня начинает трясти. Чушь. Все это чушь. Игорь любит меня. И у нас сын в больнице, какая может быть любовница?

Вечером звонит Яна. Я хватаю телефон, сердце колотится как бешеное.

— Мам, привет!

— Яночка! Как вы? Как Рома?

— Операцию сделали! — ее голос звучит устало, но ровно — Прошла успешно. Опухоль удалили.

— Слава тебе, Господи! Он в сознании?

— Да, в сознании. Но пока очень слаб. Мам…

— Что, доченька?

— Врачи говорят, что прогноз пока неизвестный. Все зависит от реабилитационного периода. Как мозг будет восстанавливаться.

Я молчу, холод снова сковывает сердце. Я все понимаю. «Прогноз неизвестный» — это значит, что еще ничего не разрешилось. Он жив, но он может умереть от осложнений. Или… или остаться не таким, как был. Я видела таких пациентов… Мычащие овощи. Пустая оболочка от человека.

— Я поняла! — почти шепчу в телефон — Держитесь, родные мои!

Мы говорим еще несколько минут, но я уже не слышу слов. В ушах стоит гул. Я кладу мобильник, и обмякаю в кресле. Мой мальчик… Мой сыночек…

Я должна быть сильной. Ради него. Я должна верить.

…Часто стала приходить Ника. Она приносит Анне Аристарховне ее любимые пирожные, и помогает мне мыть посуду.

— Екатерина Васильевна, вы совсем себя извели! — щебечет она мелодичным голосом — Вам нужно отдыхать! Давайте я сегодня ужин приготовлю. Что Игорь Павлович любит?

Я смотрю на эту хрупкую девушку с огромными оленьими глазами и чувствую укол совести. Я так плохо о ней думала. Осуждала за то, что она не поехала с Ромой. А она, оказывается, вон какая заботливая. Переживает, поддерживает нас, как может.

— Спасибо, Ника! — говорю я — Ты очень хорошая девочка. Роме с тобой повезло. А ужин я сама, не надо.

Но она настаивает, и крутится рядом, пока готовлю.

Ника кажется мне почти дочерью. Игорь тоже очень тепло к ней относится. Часто подвозит ее до университета или домой. "Надо поддержать девочку! — говорит он — Ей сейчас тяжелее всех!'.

Я с ним полностью согласна.

Машину мне, наконец-то, починили. Теперь на рынок и в аптеку езжу на своей, и сама вожу Анну Аристарховну на врачебные осмотры. На такси не приходится тратится.

Врач у свекрови уже другой — пожилая женщина с недовольным лицом. Мишку я больше не встречала, и, как ни странно, от этого мне грустно. Я надеялась снова с ним столкнуться. Просто, чтобы увидеть его усмешку…

Жаль, что не обменялись телефонами.

В одно из посещений спрашиваю на рецепшене, почему у нас теперь другой доктор.

— Михаил Сергеевич психанул, и взял отпуск за свой счет! — отвечает словоохотливая регистраторша.

— Психанул? Из-за чего?

— А на него жалобу накатали, типа, он пьяный на работе. Теперь проверка. Ну он и психанул! Типа, вы что, меня не знаете? Что б я выпивши на работе! И ушел в отпуск! Вот мол, теперь обходитесь без меня! А как обойдешься? Врачей и так не хватает, а Михаил Сергеевич лучший! Не только в нашей больнице, но, может, и во всем городе! В Москву, говорит, уеду! И правда — что ему сидеть в нашем Зажопинске?

Киваю, и отхожу от стойки. Мама дорогая! Моя жалоба! Опять я Киселева предала, подставила! Опять соврала! И, на этот раз, он из-за меня может работы лишиться.

Господи, что он обо мне думает теперь! Хотя, наверное, что и раньше — подлая лживая баба!

Лучше мне не попадаться на его пути — я приношу ему несчастья!

…В офисе задерживаюсь допоздна, сижу одна, делая вид, что работаю. И потом не спешу домой. Там меня ждет рутина и чужая воля.

Моя машина поворачивает в наш двор. Вот песочница, где, когда-то, играли мои дети. Вот окно нашей спальни на третьем этаже. Все такое знакомое, такое родное и такое чужое одновременно.

Паркуюсь, выхожу, и сажусь на лавочке под старым, может быть, столетним тополем. Смотрю на редких прохожих, на старушек у подъезда…

И яблони… Боже, эти яблони в старых дворах! Они стоят, как невесты на выданье, в пышных, бело-розовых платьях. Ветер срывает с них нежные лепестки, и они кружатся в воздухе, словно запоздалый весенний снег, оседая на асфальте, на крыше моей машины, на моих волосах…

Смотрю на все это буйство жизни, на этот праздник природы, и чувствую себя зрителем на чужом пиру. Я словно за стеклом. Стекло моего возраста, стекло моей бесконечной усталости отделяет меня от этой весны. Когда-то, я была ее частью. Когда-то, я так же, как вон эти девчонки в коротких юбках, спешащие по двору, вдыхала весенний воздух и чувствовала, что вся жизнь впереди. Что все возможно. Я ждала звонка, мечтала о платье, целовалась за гаражами…

А теперь я просто еду. Из пункта А в пункт Б. От врача к свекрови. С работы домой. Моя жизнь расчерчена на прямые, предсказуемые отрезки. А весна — она где-то там, за окном. Она цветет для других. Для молодых, для счастливых, для тех, кто еще верит в чудеса…

Дворничиха Люба заканчивает подметать дорожки и садится рядом со мной. Мы с ней живем в одном доме уже много лет, и часто перебрасываемся парой фраз.

— Что, Катюх, пригорюнилась? — спрашивает она, доставая сигарету.

— Да так, Люб. Устала!

— Понимаю! — она глубоко затягивается — За больными ухаживать — та еще радость. Мой-то, царство ему небесное, хоть и алкаш был, а помер быстро. Не мучил ни себя, ни меня.

Муж Любы, действительно, пил страшно, и умер от цирроза. Она одна вырастила сына, сейчас нянчит внуков и подрабатывает дворником, чтобы помочь ему с ипотекой. Я смотрю на ее грубое, обветренное лицо, на мозолистые руки и думаю: «Как хорошо, что мой Игорь не такой! Он хороший муж, не пьет, не бьет, деньги в дом приносит!».

И, сама не знаю почему, вдруг выпаливаю:

— Люб, а вот скажи. На работе у меня болтают, что муж мне изменяет. Бред ведь, правда? Завидуют люди.

Люба долго молчит, докуривает сигарету, тушит ее о край скамейки. Потом поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза. В ее взгляде нет ни злорадства, ни зависти. Только тяжелое, бабье сочувствие.

— Кать… Ты это… Ты не знаешь, что ли? Он же с этой… с невесткой вашей, с Вероникой.

Мир качнулся.

— Что? Что ты несешь? С Никой?

— Ну да! Их же весь двор видит, они и не скрываются особо. То в машине у подъезда целуются, то из кафешки под ручку выходят. Он ее вечно возит. Люди и болтают… Я думала, ты знаешь.

Вскакиваю с лавки.

— Да вы с ума все посходили! — кричу я — Это бред! Грязные сплетни! Он ее свекор! Его сын, ее муж, в больнице после операции! Ника переживает, Игорь тоже! Как вы можете такое говорить⁈ Он просто поддерживает ее, жалеет! А вы, старые сплетницы, уже напридумывали себе!

Я разворачиваюсь и почти бегом иду к подъезду, не слыша, что Люба кричит мне вслед. В ушах шумит, сердце бьется где-то в горле. Не верю! Не могу поверить! Это слишком чудовищно, чтобы быть правдой.