25 глава

Шахов

В последнее время я почти не сплю. Так что утро начинается у меня рано. Просыпаюсь от мельтешения тревожных мыслей о Лере, о сыне, о том, что все в моей жизни идет не так, как я планировал. Смотрю в потолок, стараясь заставить себя дышать ровнее, но в голове стучат уже который день параноидальные мысли, которые сжирают меня.

Она замышляет что‑то. Я чувствую это каждой клеткой.

Впору обратиться к психологу. Или уйти в запой.

Господи…

Лера ведет себя слишком тихо. Когда бывшая только попала сюда, она кипела, на каждый мой приказ реагировала вспышкой гнева или хотя бы резким взглядом. А сейчас будто закрылась, успокоилась или, наоборот, сильно напряглась. Чтобы сделать свой ход. От этой ее холодной покорности я нервничаю куда сильнее, чем от ее злости на меня.

Пусть ненавидит и обвиняет меня, но никак не закрывается и не игнорирует. Мне страшно подумать о последствиях такого поведения….

Я встаю с кровати, машинально натягиваю рубашку и спускаюсь в гостиную. Почему-то хочется к малому. Я бы сейчас зашел в комнату к Диме, поднял его на руки, поцеловал, почувствовал этот детский запах… Но не решаюсь: слишком много между мной и Лерой недосказанности. Лишний раз боюсь потревожить ее личное пространство, чтобы не столкнуться с очередным ледяным взглядом.

В гостиной вижу охранника, который коротко докладывает. Ночью было спокойно. Отлично… а у меня внутри трещины с каждым днем становятся глубже. Я спрашиваю, не выходила ли Лера вчера куда‑нибудь, не звонила ли кому-то. Слежу за реакцией охранника. Он отрицательно качает головой, тем не менее я чувствую: что-то он не договаривает. Возможно, потому, что не хочет настраивать меня против нее.

На кухне нахожу лишь запоздалый завтрак и Ольгу Петровну, приходящую уборщицу. Она сосредоточенно моет пол, не обращая на меня лишнего внимания. Странно — обычно, заметив меня, она вежливо здоровается. Сейчас же краем глаза вижу, как она будто вздрагивает и тут же опускает голову. Нервничает? Прячется?

— Что‑то случилось? — спрашиваю я негромко, проходя мимо. Может, обделил ее? Бухгалтерия могла напутать с зарплатой и теперь вон персонал весь дуется на меня…

— Нет, Сергей Николаевич, все в порядке, — отвечает она сухо и уходит с ведром в коридор.

Неприятный, липкий ком сжимается в желудке. Все вокруг словно пропитано напряжением. Конечно, это паранойя. Но не могу отделаться от ощущения, что где‑то за моей спиной плетется интрига.

На самом деле, их больше, чем я могу представить. Просто я жду этого только от Леры. Она даже не представляет, сколько я всего готовлю, и злиться еще долго будет. Так что мне нужно немного… притормозить, что ли.

Пока я пытаюсь заставить себя выпить кофе, слышу, наверху внезапно раздается громкий детский крик. У меня внутри все сжимается. Дима. Бросаюсь туда, и мне навстречу уже выбегает Лера с сыном на руках. Он кричит, лицо красное, будто от боли или испуга.

— Что с ним? — я протягиваю руки, чтобы помочь, но Лера отшатывается, прижимая малыша к себе.

— Температура, — выдыхает она. В ее голосе страх, перемешанный с закрытой враждебностью. — Я не знаю, что случилось… Он такой горячий.

Мгновенно решаю вызывать врача. Прошу одного из охранников дать мне телефон, но Лера упрямо сжимает губы:

— Я сама, — произносит она. — Я не хочу тут толпы… Если это просто зубы, то ничего и не нужно будет…

Я вглядываюсь в ее лицо: напряжение, тревога за ребенка и вместе с тем скрытая решимость, от которой внутри меня поднимается злая ревность. Она будто не дает мне участвовать в жизни сына. Будто я чужой. Злюсь на нее, на себя, на всю ситуацию. Но Дима кричит, и я решаю, что выяснять отношения сейчас — верх идиотизма.

Мы все же вызываем педиатра. Через полчаса он приезжает и осматривает ребенка в моем рабочем кабинете, чтобы никто не мешал. Я замечаю, как Лера все это время не отходит от малыша, будто боится, что я его отниму. Мне хочется сказать, что я такой же родитель, как и она, но вовремя закрываю рот. Она сейчас слушать меня не будет. Но мое горло словно зажато изнутри.

— Обычная простуда. Горло не красное, температура не высокая. Все будет хорошо, — говорит педиатр Лере. — Просто несколько дней поберегитесь от сквозняков. Я выпишу вам несколько лекарств, но принимайте только если будет беспокоить кашель или температура не собьется.

Вроде бы опасность миновала, но я вижу, как Лера быстро благодарит врача и снова смотрит на меня неприязненно. Словно все это моя вина. Стоит доктору уйти, как она тут же уносит сына к себе, не давая мне даже подержать его на руках.

Весь день я хожу мрачнее тучи. Мне не показалось. Она отдалилась.

Она собирается сделать что‑то, и я не успеваю это контролировать. Как тогда, когда она пыталась сбежать из больницы. Как сейчас, когда прячет от меня ребенка. В какой‑то момент приказываю установить еще одну камеру в холле второго этажа, чтобы знать, кто там ходит. Чувствую себя подлецом, но иначе не могу. Я не прощу себе, если Лера исчезнет, и на этот раз заберет моего сына.

К вечеру приезжает Миша. И пока пьет кофе на террасе, в глазах у него играет насмешка:

— Опять ты взвинчен. Что на сей раз?

— Ничего особенного, — бросаю я коротко. — Занимаюсь самоедством, — выпускаю из губ дым. — Лера целый день прячется в комнате, Дима простыл.

Миша ухмыляется, закуривает, закидывая ногу на ногу:

— Может, все же оставишь ее в покое? Она ведь не вещь. Пройдет время — и сама решит, как ей лучше. Отпусти ее.

— Тебе-то что за дело? — глухо огрызаюсь.

— Может, и ничего, — Миша пожимает плечами и внимательно разглядывает меня. — Но ты страдаешь, она страдает… зрелище так себе.

Я уже знаю, что он склонен защищать Леру, и это еще больше злит. Я снова вижу перед глазами ее лицо сегодня: настороженное, упрямое, перекошенное страхом за ребенка и — как мне кажется — скрытой ненавистью ко мне. Хочу что-то возразить Мише, но не нахожу слов. Он молча смеется безрадостно, понимая, что я проглатываю обиду.

Он немного отвлекает меня работой, но едва уезжает, я снова думаю о ней. Вот уж правда, я буквально одержим ею. Безумно зависим.

Когда темнеет, я, как обычно, просматриваю записи с камер за день. И вдруг замечаю, что в одном из углов кадра Лера стоит с Ольгой Петровной — уборщицей. Они шепотом о чем‑то говорят, и Лера передает ей маленький листок или конверт. Сердце у меня сжимается, я перематываю фрагмент несколько раз: не вижу деталей, но факт в том, что Лера явно прячет что‑то, а Ольга Петровна это забирает.

Кровь вскипает. Я закрываю ноутбук, чувствую, как лицо бросает в жар. Значит, все-таки тайно что-то передает, возможно, деньги, может, какие-то документы. И она знает, что я могу это увидеть, но пошла на риск. Мелькает мысль пойти к ней и спросить, и тут же, словно кто-то хватает меня за горло. Если сейчас пойду и припру к стене, окончательно ее уничтожу.

Почти полчаса я хожу по террасе, не зная, как поступить. Гнев сжигает меня изнутри: хочу выбросить всю эту охрану к черту из дома, чтобы уйти к ней, прижать ее к сердцу, взять на руки сына и держать их обоих — лишь бы не потерять. Но ее страх не исчезнет. И, судя по всему, она ищет помощи на стороне.

Против меня…

Дима к ночи вроде бы успокаивается, перестает хныкать. Лера не выходит из своей комнаты, избегает меня. Я не знаю, что сказать ей, какие слова подобрать, чтобы перестать быть монстром в ее глазах. Да, я контролирую все в этом доме, да, я не стесняюсь прибегать к средствам давления. Но иначе… я боюсь ее потерять навсегда. Оказывается, я в этой жизни многого боюсь. И понимаю, что этим бешеным контролем только приближаю катастрофу.

Ночь наступает, но сна снова нет. Сижу, гляжу в темноту. Что, если она действительно уйдет? Если у нее получится? Если на этот раз мне придется ее искать по всему миру… И если не найду?

В животе тянется пустота, такое впечатление, что еще немного — и я сойду с ума.

Завтра попробую поговорить с ней. Мягче. Без приказов и камер. Может, если она увидит, что я не хочу ей зла, она перестанет скрываться? Или я просто обманываю сам себя… Говорят, любовь может выжигать душу добела. Вглядываюсь в тусклые огни за окном и признаю: моя душа давно горит в этом огне, и я не уверен, что его можно погасить.

И во всем этом виноват только я.

Только.

Я.