4 глава

Когда мы оба одеты и более-менее удовлетворенные, мы вдвоем перебираемся к телевизору и разглядываем небольшие статуэтки рыбок, расставленные на полке. Они нелепо покачиваются, если чуть задеть их рукой, а я невольно думаю о том, что этих рыбок выбирал точно не Шахов. Он не умеет выбирать что-то такое. Так что видимо и это перепоручил.

В этот момент в гостиную входит Сергей. Я точно не засекала, сколько его не было, но ощущение такое, что не пять минут, а куда дольше — словно он исчез на часы. Он бросает короткий взгляд на нас с сыном и опускается на край дивана с тяжелым выдохом:

— Я думал, он спит, — произносит почти буднично, однако в его голосе слышится отголосок усталости. Разве он не робот? Только роботам чужды все чувства. Только робот мог бы так поступить со мной. Но нет, увы, нет. Он не робот, а просто бесчувственный мужчина, лишивший меня самого сокровенного. — Обычно он не капризничает только, когда не спит.

Я удерживаю сына на руках и смотрю на Шахова с какой‑то внутренней дрожью. Сына прижимаю ближе, словно подсознательно пытаюсь уберечь нас обоих от резких решений и непредсказуемости этого мужчины. Но в голосе все равно стараюсь звучать уверенно:

— Дайте мне режим дня ребенка и еще какие-то поручения на сегодня.

Слова выходят тверже, чем мой привычный ласковый тон, с которым я говорила с малышом только что. Я отчетливо замечаю, как Дима мгновенно поднимает взгляд на меня, пытаясь понять, почему мой голос звучит иначе. Внутри у меня от этого сжимается сердце, но я держусь.

— Хорошо. Режим дня распечатан на холодильнике, — Сергей ведет пальцами по ткани брюк, будто старается хоть как‑то рассеять напряжение, и переводит взгляд на сына. Мой мальчик в это время тянется к цепочке на моей шее, маленькие пальчики натыкаются на прохладный металл, а по моей коже тут же пробегают мурашки. Каждый его неуклюжий жест напоминает, насколько давно мне не доводилось держать его в руках. Полгода…

Спустя полгода я второй раз взяла его на руки.

Надеюсь ты горишь в собственном аду, Шахов…

— Я на ужин хочу что‑то мясное, — произносит Сергей, откинувшись на диван и вытягивая ноги вперед. В его голосе скользит нотка расслабленности и привычной властности, а в глубине глаз мерцает теплый отблеск дневного солнца, пробивающегося сквозь окно. — Напиши список охране, они съездят за продуктами. И… если тебе нужно привезти какие-то вещи…

— У меня все с собой, — отвечаю я мягко, чувствуя, как щеки заливает легкий жар.

— Настолько была уверена в успехе, что пришла с багажом? — в его голосе звучит ироничная усмешка, а губы едва заметно изгибаются в улыбке, подчеркивая красивую линию подбородка. Но глаза… в них мелькает легкое напряжение, скрытое за притворным спокойствием. Его взгляд скользит по мне медленно, будто пальцы касаются кожи, заставляя сердце пропускать удары и дыхание становиться чаще. Он всегда так смотрит — словно пытается заглянуть мне под кожу, проникнуть в самые глубины моих мыслей и желаний.

Как и обычно. Он хочет знать все.

— Мое же резюме не случайно попало к той женщине, — резко бросаю я, и мои пальцы невольно сжимаются на ножке Димы. Слова слетают с губ слишком быстро, дерзко, что неожиданно даже для меня самой. От этой дерзости я вздрагиваю, а по коже пробегают мурашки. Но я не отвожу взгляд, удерживая его пронзительные, глубокие глаза. — Давай на чистоту? Зачем я тебе здесь нужна?

Сергей чуть сдвигается на диване, и я ощущаю, как мягкая, бархатистая обивка пружинит под его весом. Он теперь еще ближе, и я непроизвольно затаиваю дыхание, чувствуя, как воздух между нами сгущается, наполняясь незримой, волнующей энергией. В это мгновение даже тихий шорох ткани его рубашки звучит оглушающе громко.

Дима перестает играть с цепочкой, его большие, широко раскрытые глаза с любопытством переводятся с меня на своего папу.

— Из-за него, — наконец произносит Сергей. Его голос звучит тише, мягче, с едва ощутимой хрипотцой, и взгляд смягчается, становится теплее. Он смотрит на сына с такой глубокой нежностью и вниманием, немного с удивлением, как быстро малыш расслабляется в моих руках, как доверчиво прильнул к моей груди. — Дима сразу расслабился, когда ты взяла его на руки. Значит, так и будет дальше.

Последние слова Сергей произносит почти шепотом, и я чувствую, как по телу пробегает непрошеная дрожь. Теплая волна нежности и благодарности накрывает меня. Конечно, я не простила его сию же секунду. Но все же.

Некоторое время мы молчим. Я ощущаю жаркий прилив эмоций: ненависть к Сергею за то, что он все это время держал вдали от меня и сына, и необъяснимое облегчение, что сейчас я все же тут, с малышом. Тем временем Дима маленькими пальчиками снова трогает кулон, его теплая ладошка дарит мне успокоение, которого я искала долгие месяцы.

— Ты уверена, что не хочешь выходные? — в голосе Шахова звучит странное беспокойство. — Или деньги… Я видел твою сумку, ты почти без вещей.

Я чуть фыркаю, отворачиваясь к малышу. На секунду прикрываю глаза, чтобы не показать, как больно и обидно от его вопроса, как будто мне вообще это важно…

— Дай мне жить рядом с сыном. Я ничего не прошу взамен. Ничего, кроме права быть с ним. Один лишний кусок еды для меня тебя не разорит… — меня словно пронзает молнией, я смотрю на Диму и чувствую, как внутри растет решимость. — Просто… мне больше ничего не нужно, кроме ребенка.

Сергей отводит взгляд. Я вижу, как он сглатывает, будто с трудом прогоняя какую‑то горечь:

— Прошу только об одном: не делай глупостей. Здесь вы оба защищены. Не увози его без нужды и без охраны.

Тон его меняется, становится стальным. Я еле сдерживаю нервный смешок: «Защищены» — именно так он это называет. Но сейчас мне выгоднее промолчать, чтобы не сорваться.

— Хорошо, Сергей.

На этом наш разговор прерывается, и я словно выдыхаю. В голове стучит: «Пока можешь, держись тихо. Собирай факты. Жди.» Считаю это своей первой крохотной победой. Пусть он уверен, что может заниматься своими делами и готовить какие‑то предвыборные речи. А я все это время буду рядом с Димой и сделаю все, чтобы не упустить своего.

Шахов будет в восторге от слова “нет”, узнай, кто его предал. И кто поможет мне.

Первый день вместе с малышом проходит, как в теплом тумане. Мы заново знакомимся, воссоединившись после долгой разлуки. Я ловлю каждый его смешной звук, каждую складочку на пухлых ручках. Он непредсказуемо спит: днем засыпает на считанные минуты и тут же просыпается, жмурится и капризничает Даже когда он хмурится и плюется кашей, а потом радостно высасывает всю смесь, я чувствую, как мое сердце буквально срывается в бешеный скок от счастья. Я могу снова смеяться, кривляться, показывать сыну рожицы, отвечая на его детский хохот. Да, я вся вымазана кашей, да, я потом переодеваюсь прямо на кухне в пижаму, зато ощущаю настоящее счастье.

Ближе к шести часам я заканчиваю готовить ужин — лазанью, приготовленную с огромным старанием. Стою над блюдом, думаю, что вряд ли мне удастся полноценно поесть: я не могу упустить шанса провести с сыном еще полчаса бодрствования, пока он не заснул. А потом хочется хоть немного полюбоваться им спящим.

Когда привезли продукты, один из охранников, на вид холодный и равнодушный, вдруг сказал:

— Сергей Николаевич велел показать вам вашу спальню.

Он завел меня в просторную светлую комнату. Там уже стоит аккуратно собранная кроватка и маленький манеж с игрушками. Я машинально отметила, что такой же манеж есть и в гостиной, а значит, и здесь малыш может спокойно играть. Если в доме будут чужие люди или будет холодно на улице.

Но… Какое‑то острое чувство ревности и обиды въедается в меня: неужели за все эти месяцы ребенок был только с нянями? Неужели Димка не видел близких, кто любил бы его просто так?

Да, Сергей не поскупился ни на вещи, ни на игрушки — ребенку всего хватает в этом доме для физического комфорта. Но мне интересно другое. Шахов сам хоть раз спал с ним? Хоть раз кормил? Или все же нет? Неужели, Дима все эти полгода видел только чужих людей?

Боже мой…

Ужин так и остается на кухне до одиннадцати вечера. Я слышу шум машины под окном, а чуть позже — негромкие шаги в полутемном доме. Тогда Дима уже крепко спит. Поглаживаю его пухлые щечки, накрываю потеплее и решаю все же выйти посмотреть, кто там шоркается.

Как будто бы есть другие варианты, помимо одного единственного.

Лестничная и напольная подсветки — единственные источники света, и от этого дом кажется еще более величественным и пустым. Я тихо следую на кухню и замечаю, как в ярком свете ламп Сергей сидит за столом. Полуголый, без рубашки и майки, волосы влажные, видимо, только принял душ. Тихо стучит ложкой о тарелку, доедая мою… или, вернее, свою лазанью.

— Приятного аппетита, — негромко говорю я, осторожно подходя к графину за водой и ощущая, как внутри все напрягается. Стараюсь говорить ровно и спокойно, хотя сердце предательски ускоряется, стоит лишь бросить быстрый взгляд на него. Его полуголое тело, слегка влажная кожа, на которой играют мягкие отблески света, расслабленная, непринужденная поза — все это заставляет дыхание становиться сбивчивым, а мысли путаться. Мокрая прядь волос, упавшая ему на лоб, подчеркивает пронзительность взгляда, от которого я чувствую легкую слабость в коленях.

— Спасибо, — произносит он, не сводя с меня глаз. Голос звучит низко, бархатисто, проникая прямо под кожу. Я чувствую, как по спине пробегает жаркая волна, словно его взгляд способен прожечь насквозь, коснуться чего-то очень личного и уязвимого во мне. — Вкусно, очень.

— Значит, я прошла испытательный срок? — пытаюсь усмехнуться, но голос звучит слишком натянуто, с горькой ноткой прежних воспоминаний. В памяти мгновенно всплывают эпизоды из прошлого, когда я так же старалась заслужить его одобрение, стать достойной его внимания и любви. Я была его женой. Я была счастлива. Но он перечеркнул это одним поступком, безжалостно и жестоко. Сердце болезненно сжимается от этой мысли.

— Лер, зачем ты так? — в его голосе проскальзывают нотки усталости и легкой укоризны. Он смотрит на меня так, будто я причиняю ему физическую боль своими словами.

— Как? — резко вскидываю подбородок, мгновенно чувствуя, как внутри вспыхивает гнев и обида. Но тут же осеклась, стараясь не выдать своих эмоций. Делаю глубокий вдох, злясь на себя за то, что позволяю ему так легко выводить меня из равновесия. — Нет, не сегодня. Я устала.

Сергей вскакивает с места так быстро и резко, что я вздрагиваю от неожиданности. Он мгновенно оказывается рядом, его присутствие подавляет и одновременно завораживает. Воздух между нами сгущается, наполняется напряжением и жаром. Я вижу, как напряглись его плечи, как он почти бессознательно потянулся ко мне, словно хочет остановить, удержать, прикоснуться.

— Лера… — его голос хриплый, наполненный эмоциями, и от этого имени, произнесенного им так тихо и чувственно, у меня подкашиваются ноги.

— Нет, ни за что! — шепчу я, со смешанным чувством страха и отчаянной решимости, отступая назад. Сердце гулко колотится в груди, кровь шумит в ушах. Каждое движение кажется замедленным, нереальным. Я отступаю, стараясь сохранить дистанцию, словно этот небольшой промежуток пространства способен уберечь меня от новых ран и боли, которую он уже однажды причинил.

Но глубоко внутри, в самом укромном уголке души, я все еще отчаянно хочу, чтобы он остановил меня.

И пока он тянется ко мне, словно пытается перехватить, удержать, вернуть, — я, не давая себе даже взглянуть в его глаза, осторожно, но быстро выскальзываю из комнаты. Холодный воздух коридора ударяет в лицо, будто обволакивает меня трезвостью, и я бегу — почти неслышно, на цыпочках, но с бешено стучащим сердцем, которое глухо отдает в ушах. Каждый шаг отдается в позвоночнике отголосками паники, а дыхание становится резким и прерывистым.

Мне до безумия страшно — от самой мысли, что он может броситься следом, схватить, прижать к себе, обнять так, как раньше. А я снова поддамся. Снова дрогну. Снова потеряюсь в этих сильных руках, которые когда-то были моей единственной опорой и защитой.

Но сейчас, вместе со страхом, внутри пульсирует злость. Горячая, колючая, почти ядовитая. Бешенство, что когда-то я сама бежала к нему в эти самые объятия. Что выбирала его, прощала, жила им.

Скрывшись за дверью своей спальни, я захлопываю ее почти беззвучно, и сразу же прижимаюсь к ней спиной. Дерево холодное, шершавое, и это ощущение помогает немного прийти в себя. Вдох-выдох, вдох-выдох.

Это его дом. Отражение его души. Просторный, стильный, наполненный его запахом, его вещами, его властью. Здесь все пронизано им. А я, как словно призрак из прошлой жизни, просто существую здесь.

Временно.

Ради Димы…

Потому что сын — это все, что у меня есть. Ради него я сожму зубы, проглочу обиду, проживу эту фальшь «мирного сожительства» с бывшим мужем. Но допустить Сергея ближе… впустить его в душу снова… нет.

Я не могу.

И не хочу.

Я зажмуриваюсь, упираясь затылком в дерево. Сквозь веки проступают жгучие слезы, но я не позволяю им пролиться. Дышу медленно, стараясь унять дрожь в коленях. Нельзя разбудить малыша. Он спит, свернувшись клубочком, в своей кроватке, и должен чувствовать только покой и безопасность.

А внутри все клокочет. Безмолвная ярость царапает грудную клетку изнутри, а сердце ноет от странной, давящей боли. Я помню, как раньше любила в нем все — даже его мокрые волосы после душа, даже усталые поздние шаги по дому, даже запах сигарет, которыми он иногда пах.

Теперь каждое его касание приносит невыносимую боль. Я больше не его. И он не мой. Мы чужие, пусть и живем под одной крышей.

— Нет. Ни за что… — шепчу одними губами, прижав ладонь к груди.

Повторяю, как заклинание, как щит. И стою так долго, прислушиваясь к звукам за дверью. Слышу, как его шаги замирают. Как где-то в глубине дома меркнет свет, погружая все пространство в тягучую, напряженную тишину.

А я все стою, будто боюсь, что стоит мне сделать шаг — и я снова влюблюсь в него.

И ослепну снова.