5 глава

Все внутри дрожит, но я сдерживаю себя — не смею потревожить чуткий сон малыша, который тихо сопит за перегородкой в своей кроватке, свернувшись клубочком под мягким пледом. Его дыхание — словно якорь, удерживающий меня на плаву.

Я вжимаюсь лопатками в прохладную деревянную панель, чувствуя, как шелковая ткань платья слегка скользит по коже. Затылком упираюсь в отделанную дорогим деревом дверь, голова медленно отклоняется назад. И только когда ощущаю под собой твердую, неподвижную опору, из горла срывается прерывистый, сдавленный вздох — почти стон. Грудь сжата, дыхание рваное. Легкие будто забыли, как это наполняться воздухом.

Мне предстоит долгая, изматывающая борьба. Я это знаю. И чувствую каждой клеткой: мышцы напряжены, как перед прыжком в ледяную воду, а внутри глухо гудит тревога.

Все шло не по плану. Никто и представить не мог, что мы будем жить теперь снова под одной крышей. Родители были в шоке, когда я сказала, что фактически возвращаюсь к человеку, который однажды лишил меня самого дорогого. Отец побледнел, схватился за грудь, я впервые увидела в его глазах не просто тревогу — ужас. Он громко возмущался, метался по кухне, пытаясь понять, как я могу переступить порог дома того, кто сделал мне так больно.

А я — переступила. Ради сына. Только ради него. Ради таких вот тихих ночей, когда я могу прижаться к его теплому боку, почувствовать запах детского шампуня, услышать, как чмокает губками сквозь сон или увидеть как утром будет мне улыбаться и ждать свой завтрак…

Вспоминаю, как уже унижалась перед Шаховым. Как глотала слезы, собирала себя по осколкам, когда он смотрел мимо, когда отстранялся, когда позволял другим женщинам касаться себя при мне, как будто я — никто.

Эта боль до сих пор жива.

Внутри все сжимается, когда всплывают эти сцены: чужие руки на его теле, глупый смех, ее губы, от которых у меня перехватывало дыхание — не от ревности, нет, от бессилия.

Я тогда была влюблена до безумия, и он знал это.

И все равно пользовался, выжимал меня до последней капли, пока не осталась одна…

И все же сейчас я снова здесь. Все ради Димы. Я слышу его тихое, ровное дыхание. Оно проникает в меня, заполняет все вокруг, как тонкая, прозрачная нить. Я улавливаю каждый звук, каждый шорох, словно боюсь снова потерять его, даже на миг. Один день рядом — и кажется, будто этих полугода разлуки не было вовсе.

Я словно ожила.

Я готова терпеть. И замки, и стены, и камеры, и этого человека, от одного взгляда которого у меня сжимаются внутренности. Я готова… и я ненавижу. Каждая клеточка кожи натянута, будто вот-вот лопнет, внутри стоит плотный, вязкий ком. В горле поднимается хрип, злой, дикий, будто внутри меня что-то рвется наружу. Я сжимаю зубы до боли в челюсти, чтобы не заорать. Хочется разбить что-то, закричать, броситься на него с кулаками, но…

Я не могу. Малыш спит всего в нескольких метрах. Потревожить его сон — преступление, на которое я не пойду.

Если Сергей думает, что я готова снова впасть в зависимость от его прикосновений, что я, как раньше, растекусь в его объятиях ради ребенка, — он жестоко ошибается.

Все кончено. Давно.

Он — опасен. Этот мужчина умеет разрушать молча. Он не кричит, не обвиняет, он просто дает указания, нажимает кнопки давления, пишет сообщения и приказы — и твоя жизнь рушится. Таких мужчин боишься даже тогда, когда любишь. Особенно тогда, когда любишь. Потому что влюбленная женщина — уязвимее всех.

Я знаю: моему сыну не место рядом с таким человеком. Да и мне тоже. Но пока… пока нет другого выхода. Пока — я останусь.

И, вжимаясь в дверь, вытираю щеки ладонями, оставляя на коже липкие следы слез, смешанных с послевкусием страха и горечи.

Всю ночь я почти не сомкнула глаз. Лежала, прислушиваясь то к любому скрипу пола, то к вою ветра за окном, то к шорохам, которые мог издавать малыш. Каждый раз вздрагивала, будто ожидая, что в комнату ворвется кто‑то… не кто-то. Сам Сергей. Даже запертая дверь не приносила спасения от липких мыслей и тревог.

Под утро сил больше не остается. Я тихо выбираюсь из комнаты, чтобы заняться завтраком. Проще двигаться, чем лежать и задыхаться в собственных кошмарах. Но прежде — душ. Холодная вода обжигает кожу контрастом, я усиленно тру мочалкой плечи и руки, как будто могу смыть с себя страх и напряжение. Пусть сын не ощущает моей дрожи и нервов, ему нужно спокойствие.

Вот только я выхожу из ванной, стянув полотенце и не успев додумать, что дверь‑то не заперла. И в этот момент вижу Шахова — с ребенком на руках. Его неожиданное появление у нас в спальне, мгновенно приковывает меня, я замираю в ступоре. Дима куксится, кажется, готов вот‑вот расплакаться, а Сергей бесцеремонно скользит взглядом по моим обнаженным плечам, плотно сжатым бедрам, ногам… я буквально физически ощущаю, как он «сдирает с меня кожу» этим взглядом.

— Ты похудела, — буднично отмечает он, бросая на меня короткий, скользящий взгляд, словно оценивает не с волнением, а мимоходом, как будто замечает новую царапину на машине. Его глаза медленно проходят по моему силуэту — от плеч к талии, и я чувствую это физически: как будто чужие пальцы касаются меня сквозь одежду.

— Почему вы здесь? — выдавливаю я сквозь зубы, и внутри все сжимается от раздражения. Меня трясет от этой злости, притаившейся в глубине грудной клетки. Он вторгается в мое пространство, как будто оно — ничто, как будто здесь нет моих границ. Его легкость, с которой он переступает через закрытые двери, говорит о главном: даже в этих четырех стенах я не в безопасности.

— Это мой дом. И у меня есть ключи от любой комнаты, — отвечает он с холодной, колючей отстраненностью. Я вздрагиваю от его голоса. — К тому же, почему ты заперла здесь моего сына?

Он прищуривается. В его взгляде — острая догадка, и я вижу, как внутри него уже рождается раздражение. Он знает, почему. Он знает — и все же спрашивает. Медленно, но сдержанно я выпрямляюсь, прижимая руки к бокам, чтобы не выдать дрожь.

— Я боюсь вас, — говорю я негромко, но с отчетливой твердостью в голосе. Смотрю прямо в его глаза, не отводя взгляда, не позволяя себе опустить голову. Пусть знает.

Пусть слышит это.

Он замирает. Мгновение молчит, и кажется, будто воздух в комнате становится гуще, плотнее. Его глаза вспыхивают холодным светом, но он сдерживает эмоции, сглатывает:

— Хорошо. Тогда давай договоримся: ты не закрываешь двери, а я не вхожу без твоего разрешения. — Его голос становится ниже, сдержаннее, но чувствую, как он напряжен. Он делает шаг назад, будто собирается уйти. — Собирайся быстрее и спускайся на завтрак, мы с Димой ждем.

Я наблюдаю, как он разворачивается, но в следующую секунду — будто на автопилоте — бросаюсь к нему. За секунду преодолеваю расстояние и беру малыша на руки. Его теплое, немного еще сонное тельце прижимается ко мне, и в груди тут же становится теплее.

Дима зевает, тянется ко мне ладошками, и я ощущаю его влажный подгузник — и серьезный взгляд Сергея. Малыш то смотрит на меня, то на него, моргая, будто не понимая, кто из нас сейчас сердится, а кто улыбается. Он хмурится, начинает вертеться — становится очевидно: памперс нужно менять, и срочно.

— Вы, вероятно, не в курсе, — произношу я, специально делая голос мягким, но колючим — как бархат с шипами. — Но после сна ребенку нужно поменять подгузник, помыть, переодеть. — Я смотрю на Сергея прямо, прицельно, с упрямством в глазах. — Это называется забота.

На лице Сергея — секундная растерянность. Едва уловимая пауза, едва заметный кивок. Его взгляд становится жестким, но не агрессивным — скорее, осознающим. Он ведь действительно никогда этого не делал. Могу на это поспорить. В его расписании всегда были и будутважные сделки, встречи, длинные черные авто… но не пеленки. Не маленькие пяточки и запах молочной присыпки.

— Хорошо. Просто обычно я уезжаю, пока он еще спит, — пробормотал он, уже глядя в сторону. На лице на миг появляется странная, почти уязвимая тень, но он тут же разворачивается и уходит, оставляя за собой след тяжелой тишины.

Я выдыхаю — медленно, глубоко, будто только что вынырнула из ледяной воды. Руки все еще дрожат, но я заставляю себя сосредоточиться на сыне. Ощущаю, как он дышит мне в шею, как его пальчики цепляются за мою кофту, и этот контакт — лучшее лекарство от всех тревог.

Теперь я не одна. У меня есть он.

Через несколько минут в комнате царит другой ритм: мирный, привычный. Я меняю подгузник, аккуратно споласкиваю Димку теплой водой, вытираю мягким полотенцем, обнимаю его, прижимая к себе. Его кожа теплая, розовая, пахнет чистотой и чем-то домашним, уютным. Он улыбается, держа в руках погремушку, а потом начинает возмущенно фыркать, когда я тянусь за кофточкой. Протестует, извивается, будто совсем не хочет одеваться.

Спускаемся вниз, и я сразу замечаю аромат свежесваренного кофе, жирного бекона и яичницы, пропитавший весь первый этаж. С удивлением понимаю, что это сам Сергей готовит завтрак. Странно… он ведь раньше, пока я тут не стала жить, или совсем не ел дома, или поручал все прислуге.

Кухня просторная и легко позволяет нам не пересекаться: он жарит еду на одной стороне, я готовлю малышу смесь на другой, ставлю чайник для зеленого чая. Все это делаю машинально, стараясь не думать о том, что он рядом, и не ловить его взгляды.

— Садись, ешь, — бормочет он без лишних эмоций, разворачивая две тарелки. — И выпей кофе. Ты не спала почти всю ночь, так ведь?

Как он догадался? Вновь ощущаю раздраженные уколы — наверное, слышал, как я ворочалась. Или камеры у него повсюду.

— Спасибо, — отвечаю сухо. — Но я заварю себе чай и приготовлю кашу.

Он резко поворачивается, метает взгляд, будто стрелу:

— Ты ела мои завтраки два года и не жаловалась. Обещаю, я не испортился как повар.

Мгновенно сглатываю ком в горле. Я слишком хорошо помню его утренние обеды, наш общий ритуал, когда мы по выходным часами могли завтракать, болтать и смотреть друг на друга с теплом. Тогда это было счастье, сейчас — только леденящая пустота. Но мне приходится объясниться, иначе не отвяжется:

— Я не пью кофе и не ем бекон, — вкрадчиво произношу, отворачиваясь. — Извините.

— Почему? — спрашивает он недоверчиво. — Говори. Я хочу знать, что с тобой.

Его настойчивость пугает, но отчасти у меня внутри все негодует: «Почему он вдруг решил проявить такое участие?»

— Когда‑то я тоже любила крепкий кофе и бекончик, особенно с вами, — признаю негромко. — Но теперь у меня проблемы со здоровьем. Принимать жирное и кофеин мне нельзя, особенно после антидепрессантов, даже если сейчас я уже их не пью. Я посадила желудок и не хочу снова проходить через больницы. Могу показать медкнижку, не сомневайтесь, я не прикидываюсь.

Сергей стискивает губы, смягчаясь лишь на секунду:

— У тебя… серьезные проблемы?

— Ну да. — Гляжу прямо ему в глаза, ощущая, как в памяти всплывают мучительные дни в роддоме и после, когда я была абсолютно здорова, но все пошло наперекосяк благодаря «подтасованным документам» и его действиям. — На самом деле, я была в порядке. Но… вы ведь в курсе. Вы же платили врачам, чтобы подделать мой диагноз.

Секунду он молчит, явно борясь с чем‑то внутри. А во мне вскипает горькая обида и воспоминания о том, как меня запирали в больнице под предлогом «лечения», а ребенок в это время находился у него. Дима тихо причмокивает своей бутылочкой, поглядывает то на меня, то на своего папу, совершенно не понимая, насколько все вокруг насыщено подспудным конфликтом.

И я про себя повторяю как мантру: «Ради сына… Все это ради сына».

Но ненависть к нему, к этому мужчине, словно растекается внутри огненной рекой, угрожая спалить и без того измученное сердце.