6 глава

Когда за Шаховым закрывается дверь, я словно выныриваю из удушающего пространства: внезапно в просторном доме становится легко дышать. То самое место, которое минуту назад, кажется, сжималось со всех сторон, теперь не сжимается.

Он уехал как можно скорее, позволив мне и сыну побыть вдвоем.

Как будто я сбросила невидимые оковы — вот он, первый светлый момент за утро. Димочка, заливисто улюлюкая, лежит на мягком коврике и играет с погремушкой. Слышу, как шарики внутри звонко перекатываются, отчего малыш хихикает, размахивая ручками. Ножки дергаются энергично, будто он хочет куда-то умчаться на этих крошечных ступнях.

От одной мысли, что теперь могу прикасаться к сыну без страха, внутри все теплеет. Как часто я мечтала о таком простом счастье: видеть его улыбку каждый божий день, слышать смешные возгласы, обнимать, целовать. Кажется, я до сих пор не до конца верю, что это правда — он рядом, мой родной мальчик.

Это уже не сон.

В гостиной светло, солнце мягко льется сквозь светлые шторы, до пола спадающие ровной волной. Все выглядит настолько упорядоченно: игрушки в манеже разложены по цветам, плед застелен так ровно, будто здесь никто не живет. Этот стерильный порядок немного гнетет, ведь я привыкла к легкому хаосу, хотелось бы раскидать детских игрушек, не проветривать сладковатый запах каши и молока. Но что уж поделать: Шахов — законченный перфекционист. Все должно быть подчинено его идеальному порядку.

Сажусь рядышком с Димой, и он тянется к мягкому мишке, успевая одной рукой ухватить игрушку, дергает ее и заливается победоносным смехом. На миг мое сердце сжимается от нежности: это беззубое счастье передо мной — словно лучшее доказательство, что я не зря сражалась и вырывалась обратно.

— Ну что, солнышко, — шепотом говорю я, беря его на руки и прижимая к себе. Чувствую, как крошечные пальчики хватаются за край футболки. — Столько всего нужно наверстать. Посмотрим, что тут с тобой делали, пока меня не было…

Я укладываю малыша на коврик, чтобы он был рядом, и принимаюсь листать его медицинскую карту. Пробегаю глазами по записям и невольно хмурюсь: врач говорит, что долгие периоды сна «в порядке нормы», но мне это кажется странным. Дима уже достаточно большой — он вполне может активно развиваться, играть, сидеть. Почему же тогда его день — это почти бесконечная череда сна да коротких кормлений? Будто его специально укачивали, чтобы он никому не мешал.

Стараясь не пугаться заранее, открываю свой старенький ноутбук — тот самый, что мне подарил когда-то Шахов. Начинаю составлять новый распорядок дня, расписание прикорма и развивалок. Я чувствую, как внутри разгорается решимость. Если никто не занимался моим сыном по-настоящему, значит, займусь я.

Закрыв ноут, я беру несколько ярких игрушек и выкладываю их рядом с Димой, побуждая его к игре. Он поднимает на меня большие голубые глаза — в них смесь интереса и веселья.

— Давай взглянем, что тут у нас, — негромко говорю, протягивая ему пирамидку с кольцами. Малыш хватает одно колечко, смотрит на меня, словно прося одобрения, и тут же смеется, бросая игрушку. Его звонкий смех будто смывает из меня всю горечь последних месяцев.

Димка заливается хохотом, каждый раз поглядывая на меня, ожидая реакции, и я весело смеюсь в ответ, чувствуя, как в груди оживает давно забытое тепло. Мы игнорируем, что по графику, возможно, ему пора спать. Пусть он почувствует, что теперь все будет по-другому, ярче, теплее. С мамой.

Теперь он всегда будет с мамой.

Планируя прогулку, я решаю повнимательнее осмотреть дом. Все-таки мне нужно знать, где мы живем, какие тут порядки. Дом действительно огромен и напоминает музей: высокие потолки, массивные хрустальные люстры, пол из гладкого мрамора, по которому стучат мои шаги, отдаваясь тихим эхом. Великолепная мебель темных пород, картины в роскошных золоченых рамах — все это кричит о богатстве и статусе Шахова. Вместе с тем, я замечаю кое-где его личные вещи: книга, оставленная на столике, шарф на вешалке, несколько папок на полке — и всюду ощущаю его запах. Словно негласное присутствие хозяина.

На кухне впечатляет огромный черный холодильник, рядом встроена кофемашина, а за барной стойкой стоят бутылки дорогого алкоголя, выглядящие нетронутыми. Может, он пьет рюмку и тут же докупает новую бутылку в коллекцию, я не удивлюсь. Таков Сергей: все подчинено его выверенному вкусу.

Наконец мы выходим во двор, и я поражаюсь педантичности, с которой все обустроено снаружи. Газоны одинаковой высоты, ровные кусты, аккуратные дорожки из ровного камня, аккуратные клумбы, кажется — если упадет хоть один листок, его мигом подберут. Цветы повсюду, яркие, будто их поливают чуть ли не каждый час. В центре двора нежно плещет фонтан: вода взлетает тонкими струйками и с тихим журчанием падает обратно, искрясь в лучах солнца.

Дима замирает, смотрит на фонтан широко раскрытыми глазами, а потом тянет ножки и звонко смеется. Я подхватываю его, подношу к воде — мы осторожно трогаем прохладную влагу пальцами и вместе смеемся, словно два ребенка. Может, я и в самом деле немного впадаю в детство рядом с ним, ведь сейчас чувствую себя счастливее, чем за все прошедшие месяцы.

Вдыхаю свежий аромат скошенной травы, смешанный с запахом цветущих кустов, и хоть воздух кажется чистейшим, внутри не покидает предчувствие, что здесь все слишком идеально. Не хватает чего-то… простого и живого…

Может, настоящего уюта?

Заметив краем глаза, что в стороне маячит охрана в черных костюмах, я усиливаю бдительность. Они словно расставлены повсюду — стоит свернуть не туда, как сразу наткнешься на чью-то невозмутимую фигуру. И никто не покажет лишней эмоции. Мне бы непременно нужно поговорить с кем-то из них: если придется бежать, может, хоть один парень из охраны окажется разговорчивым и выдаст что-то полезное.

Возвращаемся в дом, и я кормлю Диму, а он вполоборота смотрит на меня, причмокивает губками, хлюпая едой на крошечную вилочку. Какой же он замечательный, когда рад и доволен вниманием. Я осознаю, как для ребенка важны общение и тактильный контакт. Где все это было раньше? Или он целыми днями кочевал на руках у сменяющихся нянь?

Но меня вдруг прошибает липкий холод осознания. В этом доме наверняка полно камер. Я даже успела заметить одну в углу гостиной, а если обойти помещения внимательнее, думаю, увижу их куда больше. Наверняка Сергей следит за каждым моим движением — и за каждым вдохом Димы тоже. Я чувствую, как будто меня выставили на обозрение под стеклянным колпаком.

Доев, я медленно поднимаюсь из‑за стола, чувствуя, как тусклый свет кухонной лампы — желтый, будто выгоревший — ложится на мое лицо. В уголке потолка безмолвно поблескивает черный глазок камеры: стеклянный, холодный. Комок подступает к горлу, но я заставляю себя выглядеть спокойной, будто все в порядке. Подхватываю ноутбук и делаю вид, что срочно ищу что‑то в интернете: пальцы нервно танцуют по клавиатуре, хотя экран безмятежно отражает только мое собственное, побледневшее лицо. В голове же стучит мысль — нужно понять, нет ли у Сергея каких‑то документов на сына: свидетельств, доверенностей, любых бумаг, позволяющих ему вывезти Диму когда угодно.

Шаги эхом отдаются в полутемном коридоре, когда я поднимаюсь на третий этаж. Запах свежего лака для паркета смешивается с едва уловимым ароматом мужского парфюма — резкий, мятно‑древесный, такой же безукоризненный, как и сам хозяин дома. Вдруг замечаю приоткрытую дверь — спальню Шахова. Дергаюсь, будто пойманная на месте преступления, но быстро нахожу предлог. Делаю вид, что ищу какую‑то сумку с детскими вещами.

Замираю на пороге. Полутень ложится на безупречный интерьер. Широкая кровать застелена стильным, шелковым черным бельем, ни одной складки. Массивный черный шкаф с глянцевыми дверцами отражает мою хрупкую фигуру, а высокое зеркало в резной раме тянется почти до потолка, напоминая музейный экспонат. Все здесь кажется холодным, безличным, будто в этой комнате вообще не живут. Очень холодно и мрачно.

Но взгляд цепляется за маленькую коробочку на комоде — она выглядит почти неуместно среди стерильного порядка. Сердце сжимается от необъяснимого предчувствия. Кончики пальцев слегка дрожат, когда я, вопреки осторожности, подхожу ближе. Крышка податливо приоткрывается, и я замираю. Внутри лежит обручальное кольцо — его, то самое, что я надевала Сергею на свадьбе. Матовый блеск металла вспыхивает теплым отсветом, а гравировка с моим именем все еще четкая, словно время не властно над этими тонкими буквами. У меня ведь было такое же, только с его именем… Где оно теперь?..

Сердце судорожно сокращается, по телу прокатывается горячая дрожь, будто кто‑то вылил внутрь меня раскаленный металл. Почему он хранит это кольцо? Давно ли? Для чего? Если он вычеркнул меня из своей жизни, зачем держать воспоминание под рукой, да еще так бережно и на видном месте?

От накативших эмоций в горле становится тесно, глаза мгновенно заполняет жгучая влага. Я судорожно сжимаю крышку коробочки, всматриваясь в тусклый, почти печальный блеск металла. Внутри меня ворочается горькая обида и страшная тоска по тому времени, когда мы были семьей — или когда мне хотя бы казалось, что ею являемся. Пахнет теперь в его спальне иначе: легкая нотка лаванды от кондиционера для белья смешивается с неуловимым запахом его любимых Армани.

Неужели в его холодном, безупречном мире нашлось место для этой хрупкой памяти? Или это очередной крючок, на котором Шахов хочет поймать мои чувства, не давая им окончательно оборваться?

Я не знаю.

Но сейчас понимаю одно: меня здесь еще многое ждет, и все мои прежние представления о том, что он разлюбил или забыл, могут обернуться совсем другим поворотом.

С тяжелым сердцем закрываю коробочку — щелчок крышки раздается громче выстрела в безмолвии комнаты — и выскальзываю в коридор. Холодный воздух будто обнимает плечи, и я чувствую, как слезы медленно стынут в груди.

Как же мне выдержать все это?