9 глава

Лера

— Как ты? — тихо спрашивает Яна, наклоняясь ко мне и мягко поглаживая малыша по круглому, едва‑едва подрагивающему животику. Ее рука теплая, пахнет чем‑то уютным, ванильным, словно только что вынутая из печи булочка. Из‑под аккуратного изгиба губ соскальзывает сочувственная улыбка, а внимательный взгляд, обрамленный густыми темными ресницами, мягко опускается на Диму.

Я прижимаю сына крепче, носом утыкаюсь в пушистую макушку и жадно вдыхаю его родной, теплый запах — смесь молока, детского крема и чего‑то неуловимо солнечного. Вокруг гудит зал: смех рассыпается звонкими бусинами, в паузах всплывает приглушенный саксофон, а гости в блестящих нарядах скользят меж столиков с бокалами шампанского, будто яркие рыбки в золотом аквариуме. Но я не ощущаю тут себя живой. Я просто существую и играю роль для Шахова. Мне было легче согласиться и просто сыграть, чем снова играть с ним в бесполезные игры…

— Нормально, — выдыхаю, прикусывая губу, пока Яна убирает прядь светлых волос за ухо. — Спасибо. Он уже не такой тяжелый, но, кажется, я совсем вымоталась…

Я растягиваю губы в улыбке, стараясь выглядеть спокойной, но чуткая Яна мгновенно замечает тени под моими глазами, сжатые губы и напряженную линию скул. Ее пальцы замирают на крошечной ножке Димы, а зеленые серьги‑капли дрожат в такт ее тревожному дыханию.

— Как он к тебе относится, не обижает? Если… — голос Яны перетекает в шепот, едва различимый под шумом музыки. Слова стелются мягко, но внутри них таится острая, как лезвие, настороженность, будто она боится случайно потревожить змею под ковром.

Я резко поднимаю глаза — в ее зрачках отражается мой испуг.

— Все в порядке, — произношу тверже, чем чувствую, и слышу, как собственный голос звенит тонкой струной.

В груди мелкой дрожью пульсирует паника; липкий страх подкатывает к горлу, будто вязкий мед, мешая дышать. Хочется броситься к Яне на грудь, прошептать: «Забери меня… спрячь нас», — но я уже слишком многим ей обязана, чтобы требовать большего. Да и не только ей: Рома и Рус, ее мужья, спасли меня, когда я и не ждала помощи. Зачем тянуть их глубже в мою трясину?

Нет. Я сама справлюсь.

К тому же у Яны был давний, болезненный недороман с Сергеем. Если она пойдет против него открыто, мы запутаемся в чужих обидах, как в колючей проволоке. А Сергей… он всегда найдет, чем ответить. Я не хочу портить жизнь Яне и ее мужьям.

Я крепче стискиваю Диму; он сонно посапывает, цепляясь крошечной ладошкой за мой палец, и этот неуверенный, теплый захват будто прошивает меня током. По залу проносится звон бокалов, вспыхивают фотовспышки, чей‑то смех взмывает вверх, срываясь на фальцет.

В памяти вспыхивает недавний разговор, от которого все внутри выворачивается, словно кто‑то рванул шелковый подклад наизнанку…

Два месяца назад.

Мы сидим в просторной гостиной Яны — высокие потолки, бежевые стены, увитые теплым светом бра, широкие окна, за которыми мягко падает ранний сумеречный снег. Диван цвета топленого молока утопает в подушках с золотистыми кистями, и я, словно школьница на чужом празднике, нервно ковыряю ноготь большого пальца, пока Яна ободряюще сжимает мои плечи. Ее ладони пахнут лавандовым кремом и внушают краткий, почти иллюзорный покой.

Рома, в мятой хлопковой рубашке, держит их годовалого кроху на руках; пухлый малыш сонно сосет смесь из бутылочки, а крошечные пальчики жмут ткань отцовской рубашки, оставляя влажные пятнышки. Руслан, окруженный веером бумаг и диаграмм, поднимает голову, снимает очки, и его серые глаза морщатся в строгой складке.

— Ты уверена? — переспрашивает Яна, будто не веря в то, что я сказала. В ее голосе переливается смесь заботы и тревоги. Она оказалась очень эмпатичной и поняла меня быстро…

— Да, — киваю, криво улыбаясь. Горло сжимает жесткий ком, но я стараюсь держать осанку. — По словам Шахова, вы — одни из немногих, кого он уважает. Он не осмелится на крайности против вас. Но я не хочу, чтобы мой папа или кто‑то еще пострадал. Ему и так хватило переживаний…

Руслан цокает языком, опуская очки на стол. В отражении линз пляшут отсветы камина.

— Черт тебя дернул выйти за него замуж и родить, — бурчит он, бросая на меня укоризненный взгляд поверх бумаг.

— Русь, — тихо одергивает его Яна, легким прикосновением к руке гасит раздражение. Мужчина тут же успокаивается и улыбается. — Давай без этого.

Я пытаюсь сглотнуть, неловко поправляю край свитера, чувствуя, как ткань колется на запястьях.

— Я просто хочу увезти ребенка туда, где он нас не найдет. Хочу, чтобы все кончилось, — шепчу, словно боюсь, что стены услышат. И он услышит.

Руслан коротко кашляет, задумчиво постукивая пальцами по столешнице из красного дерева.

— Тогда мы дадим ему понять, что лучшей няни, чем ты, ему не найти, — говорит он, и в голосе проскальзывает ироничная твердость.

Рома, поглаживая кроху по спине, хмурится:

— Можно подкупить одну из нянь, чтобы она начала лажать, — низко бормочет он, — но не факт, что он не насторожится еще сильнее и не станет искать Диме новую няню в закрытых источниках и не пойдет снова к агентствам и поиску через кастинг.

— При первом удобном случае мы сообщим ему о твоих «проблемах со здоровьем», — продолжает Руслан, сцепив пальцы в замок. — Мол, тебе нужно восстанавливаться, но Дима к тебе привязан. Это должно убедить его, что все под контролем. Он ослабит хватку — а ты тем временем исчезнешь. Ты уверена, что это не даст обратный эффект?

Я закрываю глаза; перед ними вспыхивает пульсирующее красное марево. Голос ломается:

— Он решит, что со мной все в порядке, ведь у сына теперь «хорошая мать»… Отстанет. Займется своими делами. А я смогу продать бабушкину квартиру и вернуть ему все деньги, лишь бы оставил нас в покое…

— С ума сошла, — скептически цедит Рома. В свете камина его скулы отбрасывают резкую тень. — У тебя есть шанс прижать его, а ты…

— Не нужно, — умоляюще выставляю ладонь; ногти дрожат, будто тонкие стеклянные иглы. — Он не такой плохой… Просто… ошибся.

Яна вздыхает, и в ее глазах вспыхивает жалость, мягкая, как пушинка:

— Хочется верить, — шепчет она. — Если бы он понимал, кого теряет… Идиот. Ее голос немного дрогнул, она улыбнулась, а потом она погладила меня по волосам и добавила, чуть громче: — Дорогая, мы вытащим тебя. Обещаю.

Слезы горячими бусинами катятся по щекам, но я улыбаюсь сквозь соленый привкус. Эти люди — у них своя жизнь, дела, но ради меня они уже выстроили целый план: заставить Шахова поверить, что все идет по его сценарию, что опасаться нечего. Лишь бы он расслабился.

Я поднимаю взгляд на танцующие в камине языки огня и повторяю про себя, как заклинание: «Раз не по‑хорошему, будет по‑плохому». Он поймет разрушительность своих поступков только тогда, когда ощутит последствия на собственной коже.

Сейчас.

Я возвращаюсь к реальности, будто всплываю из теплой воды, и в скользящем мерцании люстр ищу его глазами среди других разных и красивых приглашенных гостей. Люди кружат, как стрекозы: смех, хруст бокалов, шелест атласных платьев — все сплетается в один блестящий и праздничный гул. А меня тошнит…

Он стоит вдалеке у высоких панорамных окон, где ночные огни города рассыпаются россыпью янтарных искр на стекле. На нем идеально сидит темно‑графитовый смокинг, но ворот рубашки чуть смят, а взгляд затуманен мягким янтарем дорогого виски. Рядом важничает седовласый «тяжеловес» в строгом фраке; они оживленно переговариваются, поднося бокалы ко рту, словно скрепляют полушутливый пакт.

Когда он, наконец, замечает меня, то застывает, прищурившись: в зрачках вспыхивает странная, режущая смесь ревности и почти мучительной нежности, как если бы две несовместимые химии сошлись в одной колбе. Пусть теперь сам почувствует, каково это — когда контроль ускользает, как песок сквозь пальцы.

Я сильнее прижимаю сынишку к груди, утыкаюсь носом в его мягкий пушок, вбирая запах детской пудры и теплого молока. Дима потягивается, сонно щурит глазки, и я нежно поправила сбившуюся полосатую рубашку, пряча крохотную пуговку под воротничок.

Никогда не прощу ему, что он забрал тебя у меня…

Думаю с улыбкой, словно ничего не замышляю плохого… и внутри поднимается горячая, почти обжигающая волна ненависти. Глупые интрижки, унизительные условия, ультиматумы — я могла бы проглотить многое. Но не это. За ребенка — нет, никогда.

Я поднимаю глаза и ловлю взгляды Яны, Руса и Ромы, стоящих чуть поодаль у мраморной колонны. Теплый свет бра вычерчивает на их лицах золотистые блики, а в глазах — чистое сочувствие. Я благодарно киваю, едва заметно сжимаю пальцы на спине Димы — сигнал, что все идет по плану. Пусть Шахов и дальше думает, будто я одна против всего мира, будто никому не нужна, кроме него.

На самом деле у меня огромная поддержка. Некоторые сильные и смелые друзья уже на моей стороне, и в нужный момент он поймет это. Поймет, когда я уйду навсегда — с сыном, которого он больше не увидит, пока не прекратит играть в свои опасные игры.

Дима морщит крошечный носик, издает жалобный всхлип. Я тихо баюкаю его, шепчу успокоительные гласные, позволяя пальцам мягко поглаживать крохотную ладошку. Смотрю вниз, на блеск полированного паркета, где пляшут отражения хрустальных люстр, и думаю о том, как все сложится, когда рассеется аромат последнего шампанского и этот вечер канет в ночь.

Конечно, я не сегодня буду сбегать… Но… Я все равно сбегу.

Слишком многое поставлено на карту, слишком много надежд. И ровно столько же боли и гнева вьется во мне, словно стальной трос: я уже не выберусь просто так. Только с болью и с корнем вырвав нам обоим свободу, мы обретем ее по-настоящему.