Глава 2

Утро началось не с кофе. Утро началось с Кирилла.

Телефон вибрировал в прихожей так настойчиво, будто не лежал в кармане моего пальто, а пытался выбраться из него и лично дойти до спальни. Я проснулась в Машиной кровати, с затёкшей рукой, волосами во рту и дочерью, которая во сне умудрилась положить мне пятку почти на ребро. Восемь лет человеку, а навыки захвата территории — как у опытного рейдера.

— Мам… — пробормотала она, не открывая глаз. — Это кто?

— Никто.

— Никто громкий.

— Очень громкий никто.

Я осторожно выбралась из-под одеяла. Маша перевернулась, обняла моего плюшевого зайца из детства, которого мама зачем-то хранила все эти годы, и снова провалилась в сон.

В прихожей на табуретке сидела мама. В халате, с чашкой чая и моим телефоном в руке. Вид у неё был такой, будто за ночь она мысленно разделила наше имущество, составила список свидетелей, похоронила Кирилла в трёх разных правовых системах и теперь выбирала, в какой из них он будет страдать дольше.

— Звонил семнадцать раз, — сказала она вместо доброго утра.

— Всего?

— Вера.

— Мам, я пытаюсь шутить, чтобы не начать выть.

Она протянула мне телефон.

На экране: пропущенные. Кирилл. Кирилл. Кирилл. Потом сообщения.

«Ты где?» «Не веди себя как подросток». «Мне нужно видеть дочь». «Вера, ты сейчас делаешь хуже всем». «Если ты не ответишь, я приеду к твоей матери».

Последнее было отправлено двадцать минут назад.

— Прекрасно, — сказала я. — Завтрак с угрозами. Почти как дома.

Мама поставила чашку на тумбочку.

— Он сюда не войдёт.

— Мам.

— Что «мам»? У меня цепочка на двери и укрепившийся характер после двух разводов. Он не пройдёт.

— У тебя был один развод.

— Второй я мысленно оформила с твоим отцом задним числом за особые заслуги.

Я невольно улыбнулась. Потом посмотрела на телефон, и улыбка сразу сползла.

Кирилл снова звонил.

Я держала телефон в руке и смотрела, как на экране вспыхивает его имя. Раньше я бы взяла. На втором гудке. Максимум на третьем. Потому что Кирилл не любил ждать. Потому что потом он становился холодным. Потому что «если у тебя телефон под рукой, почему ты не отвечаешь?»

Мама смотрела на меня молча.

— Возьму, — сказала я. — На громкой.

— Правильно.

Я нажала кнопку.

— Да.

— Наконец-то, — голос Кирилла был жёстким, хриплым. Значит, он почти не спал. Хорошо. Хоть какая-то справедливость в мире осталась. — Ты с ума сошла?

— Доброе утро.

— Не играй со мной в вежливость.

— А во что играть? В счастливую жену я вчера уже проиграла.

Мама подняла брови и одобрительно кивнула. В трубке повисла пауза.

— Где Маша?

— Спит.

— Я приеду за ней.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Это значит, не приедешь.

— Вера, ты не имеешь права увозить ребёнка и не давать мне видеться с дочерью.

— Я не увозила её. Она ночевала у бабушки, как и планировалось. И я не запрещаю тебе видеться с дочерью. Я запрещаю тебе приезжать сюда и устраивать давление.

— Давление? — он усмехнулся. — Ты вчера устроила публичную истерику, уехала к матери, теперь не даёшь мне ребёнка, и это я давлю?

— Да.

— Ты неадекватна.

— Записываю: жена неадекватна, любовница с кольцом — нормальна. Продолжай.

— Не называй Полину любовницей.

Мама беззвучно открыла рот и показала мне кулак. Не мне. Кириллу. Просто он не видел.

— А как мне её называть? Невеста временно женатого мужчины?

— Мы не будем это обсуждать по телефону.

— Мы вообще не будем это обсуждать. Я подаю на развод.

— Ты никуда не подаёшь.

Вот так. Даже в этой фразе — не просьба, не злость, а привычное право собственности. Я почти увидела его лицо: сжатые губы, складка между бровей, телефон у уха, белая рубашка, наверняка та самая, которую я гладила позавчера.

— Кирилл, я не спрашиваю разрешения.

— У нас дочь.

— Да. Поэтому я обращусь к адвокату.

— Если ты начнёшь войну, я отвечу.

Мама резко выпрямилась.

— Что? — спросила она громко.

Кирилл замолчал.

— Вера, твоя мать слушает?

— Да.

— Отлично, — сказала мама. — Я ещё и запоминаю.

— Не вмешивайтесь, Ирина Павловна.

— Поздно. Вы вчера влезли в жизнь моей дочери вместе со своим кольцом, теперь я в зале.

— Мама, — тихо сказала я.

Она подняла ладони, но от телефона не отошла.

— Вера, — Кирилл сменил тон. Сделал его ниже, почти мягким. — Давай без цирка. Приезжай домой. Мы поговорим. Маша пойдёт в школу, ты успокоишься, я всё объясню.

— Что объяснишь?

— Всё.

— Начни сейчас. Полина — твоя невеста?

Пауза.

— Нет.

— Кольцо — рабочий бонус?

— Вера.

— Ответь.

— Это было… сложно.

Мама зажмурилась.

— Господи, дай мне терпения, — прошептала она.

— Кирилл, я задам проще. Ты подарил ей кольцо?

— Да.

Слово было короткое. Тупое. Как удар в стену.

Я закрыла глаза. Вчера я всё видела. Но услышать это утром, в маминой прихожей, среди тапочек, детских кроссовок и запаха чая, оказалось больнее. Потому что вчера была сцена. А утром — жизнь. И в этой жизни мой муж спокойно подтверждал: да, подарил другой женщине кольцо.

— Ты планировал развод? — спросила я.

— Я думал.

— Обо мне ты когда-нибудь думал?

— Вера, не надо.

— Я спросила.

— Мы давно живём плохо.

— Мы? Или ты?

— Ты тоже несчастлива.

— Как удобно ты решил за меня.

— А разве нет? Ты всё время уставшая, раздражённая, вечно чем-то недовольна.

Я рассмеялась. Сама не ожидала.

— Ну прости. Я плохо украшала твой кризис среднего возраста.

— Вот видишь, с тобой невозможно разговаривать.

— Потому что я отвечаю?

— Потому что ты всё переводишь в обвинения.

— А ты — в мою вину. Мы квиты.

Из комнаты послышался шорох. Маша проснулась.

Я сразу напряглась.

— Я перезвоню позже.

— Нет. Мы не закончили.

— Маша проснулась.

— Дай ей трубку.

— Нет.

— Я отец.

— А я мать. И сейчас она не будет слушать, как ты со мной разговариваешь.

Голос Кирилла стал ледяным:

— Если ты начнёшь настраивать дочь против меня…

— Я не буду её настраивать. Ты сам прекрасно справляешься.

Я сбросила звонок.

Секунду мы с мамой смотрели на телефон, как на маленькое ядовитое животное.

— Так, — сказала мама. — Кофе. Потом адвокат.

— Сначала Маша.

Дочь стояла в дверях комнаты. Сонная, в пижаме с котами, с растрёпанной косой и слишком взрослыми глазами.

— Папа звонил?

Я присела перед ней на корточки.

— Да.

— Он злой?

— Немного.

— Из-за нас?

Вопрос ударил так быстро, что я даже не сразу вдохнула.

— Нет, зайка. Не из-за нас.

— Из-за тебя?

Мама отвернулась к кухне. Делает вид, что ставит чайник. А сама, я знаю, слушает каждым нервом.

— Из-за того, что взрослые иногда очень плохо поступают, а потом злятся, когда им об этом говорят.

Маша помолчала.

— Папа плохо поступил?

— Да.

— А мы теперь тут будем жить?

— Пока — да. Немного. Потом решим.

— А мои учебники?

Вот он, детский гений практичности. Мир треснул, отец плохо поступил, мама плакала, но учебники по математике остаются силой, которая не даёт вселенной окончательно развалиться.

— Сегодня заберём.

— И форму.

— И форму.

— И хомяка.

Я закрыла глаза.

— Конечно. Семёна мы не бросим.

Мама из кухни сказала:

— Хомяк у нас тоже в разводе участвует?

— Хомяк — единственный мужчина, который пока ведёт себя прилично, — ответила я.

Маша хихикнула. Тихо, осторожно. И я за это хихиканье готова была полжизни отдать.

Через час мы уже сидели за кухонным столом. Мама сварила кофе крепости «воскресить мёртвого и отправить его в суд», Маша ела сырники, я пыталась составить список вещей, которые нужно забрать из квартиры.

Документы. Свидетельство о рождении Маши. Моя трудовая. Паспорт — у меня. Медицинские карты. Ноутбук. Школьные вещи. Одежда. Лекарства. Хомяк Семён, клетка, корм.

Мама принесла блокнот.

— Пиши ещё: украшения.

— Мам.

— Что «мам»? Кольца, цепочки, всё, что твоё.

— Мне сейчас не до украшений.

— Вот именно. Потом будет поздно. Мужик с любовницей и кольцом — это уже не мужик, это чрезвычайная ситуация.

— Я всё слышу, — сказала Маша с набитым ртом.

Мама не смутилась.

— Вот и запоминай, внученька. Чрезвычайные ситуации требуют плана эвакуации.

— Бабушка, а папа чрезвычайная ситуация?

Я подавилась кофе. Мама спокойно ответила:

— Пока — источник повышенной вредности.

— А это что?

— То, к чему нельзя подходить без взрослого и адвоката.

Маша задумалась. Потом кивнула, будто формулировка её устроила.

Адвоката мама нашла через свою подругу за двадцать минут. Женщину звали Алла Борисовна. Я сразу сказала, что если адвоката зовут Алла Борисовна, это уже половина успеха. Она ответила по телефону голосом человека, который не верит ни мужчинам, ни устным договорённостям.

— Ситуация? — спросила она без приветствий.

Я коротко рассказала. Муж. Измена. Кольцо. Дочь. Угроза забрать ребёнка. Общая ипотечная квартира. Его доход выше моего. Я в последние годы работала на частичной занятости: тексты, редактура, немного удалённых проектов. Кирилл всегда говорил, что «так семье удобнее». Семье. Конечно.

Алла Борисовна задавала вопросы быстро:

— Квартира в браке куплена?

— Да.

— Платежи с чьего счёта?

— В основном с его.

— Но вы вели дом и ребёнка?

— Да.

— Дочь прописана где?

— В квартире.

— У вас есть подтверждения измены?

Я замялась.

— Я видела.

— Фото? Видео? Переписка?

— Нет.

— Будут. Не бегайте за ними. Просто ничего не удаляйте. Переписки, звонки, угрозы — сохраняйте. Сегодня в квартиру одна не ездите. С матерью, подругой, кем угодно. Лучше — включить диктофон.

— Диктофон? — переспросила я.

— Милая моя, развод начинается не с заявления, а с того, что женщина перестаёт верить устным словам мужа.

Мне почему-то захотелось плакать. Не от страха. От того, как чётко и холодно всё вдруг стало.

— Он сказал, что я не заберу дочь.

— Это говорят многие. Дети не чемоданы, чтобы их кто-то «забирал». Но если есть угроза давления, фиксируем. Сегодня заберите документы. Оригиналы. Медкарты, свидетельство, школьные документы хотя бы сфотографируйте. И не подписывайте ничего.

— Он может быть дома.

— Пусть будет. Вы тоже дома. Пока ещё.

Пока ещё...

Квартира встретила нас запахом вчерашней жизни.

Суп в холодильнике. Его рубашка на спинке стула. Машин рисунок на холодильнике: дом, мама, папа, она сама и хомяк, нарисованный размером с табуретку. На полке в прихожей — моя помада, ключи, старый чек из аптеки. Всё было на месте. Только я в этом месте уже не помещалась.

Мама вошла первой. Настоящий танк в бежевом пальто.

— Кирилла нет, — сказала она, заглянув в гостиную.

— Может, на работе.

— Или у свой..этой.

— Мам.

— Я молчу. Внутренне ору.

Маша побежала к клетке.

— Семён! Мы тебя забираем!

Хомяк вылез из домика с видом мужчины, которого разбудили ради каких-то чужих драм. На удивление, он действительно выглядел приличнее Кирилла.

Я прошла в спальню.

На тумбочке лежали его часы. На моей стороне кровати — книга, которую я читала последние два месяца и никак не могла дочитать. Потому что вечером падала без сил. Потому что Кирилл раздражался, если лампа мешала ему спать. Потому что я всё время выбирала быть удобной даже в темноте.

Я открыла шкаф. Достала сумку. Начала складывать вещи быстро, почти не выбирая: бельё, джинсы, свитера, платье, документы из нижнего ящика. На задней стенке шкафа висел чехол с моим свадебным платьем.

Я остановилась.

Мама появилась в дверях.

— Не трогай пока.

— Я и не собиралась.

— Молодец. Мёртвое не таскают.

— Мам!

— Что? Я практична.

В прихожей хлопнула дверь. Маша в детской замерла. Мама сразу шагнула ближе ко мне.

Кирилл вошёл в квартиру без ключей в руках — значит, не закрывал дверь на оборот, как обычно. На нём была та же одежда, что вчера, только рубашка расстёгнута у ворота, лицо серое, глаза злые.

— Прекрасно, — сказал он. — Грабёж среди бела дня.

Мама вышла из спальни.

— Не драматизируйте, Кирилл. Вера забирает свои вещи и вещи ребёнка.

— Ребёнка? — он повернулся к детской. — Маша!

Дочь вышла с клеткой в руках. Семён внутри недовольно шуршал.

— Папа.

Кирилл тут же изменился. Лицо стало мягче. Голос тоже.

— Привет, мышка. Ты что, уезжаешь от папы?

Я почувствовала, как во мне что-то резко поднимается. Горячее.

— Не начинай.

Он даже не посмотрел на меня.

— Я с дочерью разговариваю.

Маша прижала клетку к себе.

— Мы пока у бабушки.

— Почему?

Она посмотрела на меня. Я хотела ответить, но мама опередила:

— Потому что взрослым нужно спокойно разобраться.

Кирилл усмехнулся.

— Взрослым? Здесь я вижу только одну взрослую сторону.

— Зеркало в ванной, — сказала мама. — Сходите, разочаруйтесь.

— Ирина Павловна, выйдите из моей квартиры.

— Из вашей? — мама улыбнулась. — Алла Борисовна будет рада этой формулировке.

Кирилл прищурился.

— Какая ещё Алла Борисовна?

— Адвокат, — сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто я ударила его.

— Ты уже побежала к адвокату?

— Нет. Позвонила. Бегать буду позже, когда куплю удобные кроссовки.

— Вера, ты понимаешь, что делаешь?

— Это у тебя сегодня фраза дня?

— Ты разрушаешь семью.

Я засмеялась. Нервно, коротко, но засмеялась.

— Ты подарил другой женщине кольцо. Изменял мне. А семью разрушаю я?

— При ребёнке не надо.

— Тогда сам не начинай при ребёнке.

Маша тихо сказала:

— Я могу уйти в комнату.

Сердце сжалось. Я подошла к ней, присела.

— Да, зай. Собери учебники, хорошо? И корм Семёну.

— А папа не заберёт Семёна?

Кирилл вздохнул раздражённо:

— Господи, Маша, при чём тут хомяк?

Маша вздрогнула. Я выпрямилась.

— При том, что он её.

Кирилл провёл рукой по лицу.

— Ладно. Забирай хомяка. Это сейчас главное, конечно.

— Для неё — да.

— А для тебя главное что? Наказать меня?

— Нет. Развестись.

— Ты не сможешь.

Комната будто стала меньше. Мама шагнула вперёд, но я подняла руку. Не надо.

— Почему?

Кирилл посмотрел на мою сумку.

— Потому что ты не знаешь, как жить одна. Ты последние годы занималась домом, Машей и своими копеечными текстами. Ты правда думаешь, что сможешь содержать себя, ребёнка, платить ипотеку, судиться со мной?

Мама тихо сказала:

— Осторожнее.

Кирилл даже не повернулся.

— Я говорю правду.

— Нет, — сказала я. — Ты говоришь то, что годами хотел, чтобы я думала.

— Вера, будь реалисткой.

— Я и стала. Поэтому собираю вещи.

Он сделал шаг ко мне.

— Я могу сделать так, что Маша будет жить со мной.

Вот теперь мама не выдержала.

— Вы это сейчас серьёзно сказали при ребёнке?

Из детской донёсся тихий стук. Что-то упало. Кирилл побледнел, но сразу собрался:

— Я сказал, что мы должны решать вопрос цивилизованно.

— Нет, — сказала я. — Ты сказал: «Я могу сделать так». Повтори, если смелый. У меня диктофон включён.

Он замер. Первый раз за всё утро он выглядел не злым. Испуганным. Я достала телефон из кармана и показала экран. Запись шла. Мама медленно улыбнулась.

— Привет Алле Борисовне, — сказала она.

Кирилл сжал кулаки.

— Ты записываешь меня?

— Да.

— В собственном доме?

— В нашей квартире. При свидетеле. После угрозы ребёнком. Да, Кирилл. Записываю.

Он молчал несколько секунд. Потом резко сменил тон.

— Вера, послушай. Я сорвался. Не надо это раздувать.

— Конечно.

— Я не хочу войны.

— Тогда не начинай.

— Ты сама начала с адвокатом.

— Я начала защищаться.

Он смотрел на меня, и я видела, как в нём крутится привычная схема. Надавить — не получилось. Напугать — не получилось. Обесценить — не сработало. Теперь будет мягкость. Сейчас он вспомнит, как мы когда-то были счастливы.

— Вер, — сказал он тише. — Мы же не чужие.

Вот. По расписанию.

— Были не чужие.

— Не говори так.

— А как?

— Ты знаешь, сколько всего было хорошего.

— Знаю.

— Маша. Наша квартира. Дача. Твои родители, мои родители. Мы же семья.

— Серьезно?

Он вздрогнул.

— Я ошибся.

— Нет. Ты выбрал.

— Я запутался.

— В каталоге украшений?

— Вера.

— Кирилл, хватит. Я забираю вещи. Завтра адвокат свяжется с тобой по разводу и соглашению о Маше.

— Я не дам развод.

— Это не разрешение на ремонт кухни. Твоё «не дам» не работает.

— Думаешь?

— Да.

Он вдруг усмехнулся.

— Ты стала очень смелой за одну ночь.

— Нет. Просто ты вчера перестал быть тем, кого я боялась потерять.

Вот это попало. Он отвернулся к окну. Несколько секунд молчал. Потом сказал:

— Полина беременна.

Тишина стала такой плотной, что я услышала, как в детской Маша застёгивает молнию на рюкзаке. Мама выдохнула:

— Ах ты ж…

— Мам, — сказала я тихо.

Кирилл повернулся ко мне. Лицо у него было усталое. Почти несчастное. Если бы я не знала его так хорошо, могла бы пожалеть.

— Я не хотел, чтобы ты узнала так.

— А как хотел? После родов?

— Не надо.

— Что не надо? Считать сроки? Спрашивать, когда ты успевал? Интересоваться, почему выбирал кольцо со мной, если она уже носила твоего ребёнка?

— Я узнал недавно.

— И сразу купил кольцо.

— Ей было страшно.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: всё. Вот прямо всё.

Ей было страшно.

А мне, значит, было нормально. Мне можно было проказать кольцо на чужой руке, беременную любовницу, угрозу дочерью, разговоры про «ты не справишься» — и я должна была, наверное, достать чай, сесть напротив и сказать: «Бедный Кирилл. Как же тебе тяжело между двумя женщинами и собственной совестью».

— Ей было страшно, — повторяю я.

— Да.

— А мне сейчас что, по-твоему?

Он открывает рот. Закрывает. Не знает. Впервые за утро — не знает, что сказать.

— Вера…

— Нет. Ты сейчас молчишь.

— Я должен был…

— Ты должен был не спать с другой женщиной, пока твоя жена думает, что у вас сложный период. Он сжимает переносицу.

— Я не могу всё изменить.

— И не надо. Я сама изменю.

Маша выходит из детской с рюкзаком, клеткой и пакетом корма. Лицо у неё бледное.

— Мам, я готова.

Сердце падает. Она слышала. Не всё. Но достаточно. Дети всегда слышат достаточно. Кирилл делает шаг к ней.

— Маш…

Она отступает ко мне. Маленькое движение. Почти незаметное. Но он видит. И я вижу, как это его бьёт.

— Зай, — говорит он мягко. — Ты же понимаешь, папа тебя любит?

Маша кивает. Слишком быстро.

— Пойдёшь ко мне?

Она смотрит на меня. Я не вмешиваюсь. Хотя внутри всё кричит.

— Я с мамой, — говорит она.

Кирилл резко бледнеет.

— Почему?

Маша прижимает клетку.

— Потому что мама плачет.

Он замирает. Мама тихо забирает у Маши пакет с кормом.

— Пойдём, солнышко. Я помогу тебе надеть куртку.

Маша выходит в прихожую. Мама за ней. Мы остаёмся вдвоём. Кирилл смотрит на меня так, будто я у него что-то украла.

— Довольна?

Я даже не сразу понимаю.

— Чем?

— Настроила ребёнка.

— Она видела моё лицо. У нашей дочери больше сострадания ко мне, чем у тебя. И я рада, что она не похожа на тебя.

Он подходит ближе.

— Не делай из меня монстра.

— Я не делаю. Я просто больше не ретуширую.

— Полина беременна, — говорит он глухо. — Я не могу её бросить.

— А меня мог?

Он молчит. Спасибо хотя бы за честность тишиной. ьЯ закрываю сумку.

— Документы заберу.

— Вера, подожди.

— Нет.

— Что мне делать?

Вот теперь я смотрю на него по-настоящему.

Передо мной стоит мужчина, которого я любила. Отец моей дочери. Человек, ради которого я много лет сокращала себя до удобного размера. И он спрашивает у меня, что ему делать, после того как сам всё разрушил.

— Взрослеть, Кирилл.

— Что?

— Взрослеть. У тебя скоро второй ребёнок.

Он вздрагивает.

— Ты жестокая.

— Нет. Я больше не удобная для тебя.

В прихожей мама уже стоит одетая. Маша рядом, в куртке, с рюкзаком, держит клетку. Семён бегает в колесе. Единственный в этой квартире, кто продолжает заниматься своим делом.

Я беру сумку. Кирилл идёт за мной.

— Мы ещё поговорим.

— Через адвоката.

— О Маше я буду говорить не через адвоката.

— О Маше — особенно через адвоката.

— Ты пожалеешь.

Мама открывает дверь и оборачивается.

— Кирилл, вы сегодня уже наговорили на один хороший судебный абзац. Не продолжайте дальше, если хотите видеться с дочерью.

Он сжимает зубы. Я выхожу из квартиры.

Маша идёт рядом. Мама впереди, как ледокол. За спиной остаётся Кирилл, наша квартира, суп в холодильнике, рубашка на стуле, свадебное платье в шкафу и жизнь, в которой я слишком долго ждала, что меня снова выберут.

У лифта Маша вдруг берёт меня за руку.

— Мам.

— Да?

— А у папы будет другой ребёнок?

Я закрываю глаза на секунду. Врать нельзя. Правду надо давать так, чтобы она не убила.

— Да, похоже.

Она молчит. Лифт едет долго. Очень долго. Будто тоже не знает, как спуститься из этой жизни в другую.

— А я ему теперь не нужна? — спрашивает Маша.

Я резко приседаю перед ней, прямо в подъезде, с сумкой на плече, пальто расстёгнуто, сердце где-то в горле.

— Нужна. Слышишь? Ты ему нужна. То, что взрослые делают больно друг другу, не значит, что дети становятся меньше любимыми.

— Но он кричал.

— Он неправильно себя ведёт. И я буду с ним разбираться.

— А ты справишься?

Вопрос простой. Детский. Самый страшный.

Я смотрю на дочь. Потом на маму. Потом на клетку с хомяком, который наконец остановился и смотрит на нас, как судья маленького пушистого суда.

— Да, — говорю я. — Справлюсь.

И впервые за сутки не чувствую, что вру.

На улице холодно. Мама ставит сумку в багажник такси. Маша садится в машину с Семёном. Я уже собираюсь сесть рядом, когда телефон вибрирует.

Сообщение от неизвестного номера.

«Вера, это Полина. Нам нужно поговорить. Кирилл не сказал вам всей правды».

Я смотрю на экран.

Мама замечает моё лицо.

— Что ещё?

Я медленно поворачиваю телефон к ней.

Она читает.

— Вот же ж семейный сериал без бюджета на сценариста.

Я должна бы выключить телефон. Сесть в машину. Уехать. Не отвечать любовнице мужа, беременной любовнице мужа, женщине с моим кольцом на пальце.

Но большой палец уже зависает над экраном.

Потому что если Кирилл не сказал всей правды, значит, дно у этого дня ещё не найдено.

А я, как назло, только начала учиться плавать.